Конченый

Вова чекнул свое интервью мельком, выбирая рандомные моменты, потому что ему интересно посмотреть, что он там нес, но интересно не настолько, чтобы тратить на это больше минуты. К тому же, если смотреть дольше, станет слишком стыдно за себя и свое существование, независимо от увиденного и услышанного. Он не мог это объяснить, но был почти уверен, что так и должно быть, если ты не долбоеб с завышенным чсв. Мелькнуло что-то про Хесуса, и Вова припомнил тот момент разговора. Вот за это, пожалуй, и стыдно. Непонятно, зачем Дима вообще решил спросить об этом у него, непонятно, зачем он сам решил на это отвечать. Вова подумал, что сейчас бы он ответил, что, во-первых, не знает, а во-вторых, это его не касается и не интересует, закрыл вкладку и забил, потому что теперь уже сказать по-другому нельзя. Вопрос, правда, всплыл чуть позже, когда на стриме кто-то сообщил, что Хесус посмотрел его интервью. Но сообщил в чате, и Вова только мельком увидел это, так что проигнорировал. Ассоциативный ряд от слов «Хесус» и «интервью» к тому куску разговора проложился мгновенно, а неуместный вопрос не только всплыл, но и отчего-то закрепился в голове. Нет, он не терзал ежеминутно, но где-то там, в глубине, остался открытым и изредка, при случае, щекотал Вовино любопытство. Дни текли рутинно. Вова понимал, что его рутина — не рутина какого-нибудь офисного клерка, от нее не хотелось выть и лезть в петлю, но разнообразие не помешало бы. В случае Вовы побухать в другом месте, с другими людьми и без необходимости сидеть в своей комнате и стримить уже можно было считать достаточным разнообразием. Поэтому Питер — хорошая идея. Вова бы переехал туда, если бы не считал северную столицу идеальным местом для отдыха от столицы обычной и терять его без весомых причин не видел смысла. Что ж, несколько часов за рулем в компании пары хороших друзей и ему обеспечены несколько дней веселья в компании хороших знакомых. Ехать они решили рано утром, поэтому грех не воспользоваться возможностью немного поспать, если ты не водитель. А под мерный гул автомобиля грех не задуматься обо всякой хуйне. В случае Вовы хуйня была вполне конкретной: Хесус уже в курсе его приезда, и он пообещал тоже присоединиться. Вытаскивать его куда-нибудь при возможности Братишкин едва ли не считал своим долгом, хотя оснований на это не было, и все же. Он, конечно, не мог быть уверенным, особенно в свете историй о походах в тот гей-клуб, но Вове казалось, что в целом Леша своей берлоги практически не покидал. Так вот та самая хуйня, в этот раз особенно цепко захватившая мысли: гей Хесус или нет? Братишкина это решительно не касалось. Но ведь… интересно же просто, ну. В квартиру к знакомому отправились почти сразу, только сбросив в отеле немного прихваченных с собой вещей, ехали на пару дней, они не особо мешали, но зато могли пригодиться, и оставив машину, потому что Вова намеревался пить, но никак не садиться за руль в нетрезвом. А там тем временем собрались уже практически все, хотя все — понятие растяжимое, не исключено, что кто-то, не запланированный заранее, решит присоединиться. Одним из последних пришел Хесус, пожаловался, что чуть не проспал, а потом не мог найти ключи от квартиры, да еще и таксист какой-то идиот. У Вовы в голове вопрос возник раньше мысли о рукопожатии, но начинать в любом случае нужно явно не с этого, поэтому он взял ладонь Лёши в свою, несильно сжав. Все-таки руки правда совсем женские у него и наверное это тоже о чем-то говорит, подумал Братишкин, но ничего из этого не озвучил. Лёша улыбнулся очень мило, и он тоже улыбнулся ему. Пил Вова немного, здесь и без того пиздато, да и времени еще совсем мало, чтобы напиваться. Хесус не пил почти совсем и вроде бы даже неуютно себя чувствовал, постоянно оглядываясь по сторонам, а пару раз их взгляды встретились, но Хесус сделал вид, будто смотрел сквозь него и быстро отвернулся. Кроме Братишкина этого никто не замечал, вероятно, потому что ничье больше пристальное внимание не было обращено на одного конкретного человека, и потому, что в остальном Леша вел себя так же, как все. Вове хотелось узнать, но одним наблюдением было не обойтись, а каких-то здравых идей на этот счет все еще не имелось, да и с возможностями туго, они же не одни тут. Вова отошел в туалет, чувствуя, что голова уже самую малость пьяно кружилась, и это, пожалуй, самое приятное состояние: ты уже пьян, но не настолько, чтобы быть совсем не в себе. А вернувшись с уже опустошенным мочевым пузырем, он заметил, что Хесуса на прежнем месте нет, так что он уже собрался спросить, куда он делся, но заметил мелькнувшую в кухне фигуру в серой толстовке. Что ж, а вот и тот самый шанс узнать, видимо, к тому же, пока он был в туалете, в голове возникла идея, как именно получить ответ на свой вопрос, и алкоголя в нем было достаточно, чтобы хватило смелости на ее исполнение. На всякий случай он выждал несколько секунд и двинулся на кухню. — Ну и чего ты сбежал? — Хесус видел, как он входил, но все же почему-то едва заметно дернулся. — Я? Я просто попить захотел. В доказательство у Лёши в руках действительно был стакан с водой. Когда он развернулся, чтобы поставить его, Братишкин подошёл ближе и позвал. А обернувшись, Хесус оказался с ним лицом к лицу, и Вове осталось только приподняться, чтобы исполнить свой план, который должен был привести его к получению ответа на тот самый вопрос. И Вова приподнялся, замечая, как глаза напротив расширяются от удивления. В этом определенно было что-то, но какое — милое или смешное — Вова не решил и, более того, решил не решать. Для устойчивости ему пришлось положить одну руку на плечо, а второй приобнять Лёшу, потому что хотя бы немного наклониться он не спешил. И все же отстраниться он тоже не пытался, Вова подумал, что это оттого, что ему просто некуда, но Хесус очнулся, и его губы зашевелились в ответ. Мягкие. Девчачьи какие-то. Если бы не щетина, тактильно его правда можно было бы спутать с девушкой, и конечно же только поэтому целоваться с ним Вове было совсем не противно, даже когда его язык осторожно скользнул в рот, а теплые ладони оказались на лице. Да, именно в этом заключалась идея. Братишкину показалось, что это самый простой и очевидный способ узнать ответ. Если Хесус не гей, он послал бы его, оттолкнул, а может даже ударил (вряд ли). А если гей… Здесь все было совсем прозрачно, и это происходило прямо сейчас. Вова даже не заметил, как войдя в азарт, куснул Лёшу за нижнюю губу и только затем отстранился, но все ещё приобнимал его и цеплялся за плечо. Щеки, внезапно, горели от смущения, а Лёша улыбался и смотрел как-то очень особенно, Вова не помнил, чтобы кто-то на него так смотрел, но этот взгляд был очень теплым. А ещё тонкие пальцы осторожно гладили его лицо. — Пойдем к остальным? — он окончательно отстранился и шагнул назад. Мелькнула мысль, что эти улыбку и взгляд нужно обязательно запомнить. А дальше все было так, будто ничего не было, и Братишкин думал, что это логично и так и должно быть. В конце концов, ничего такого не произошло. Он просто узнал ответ на свой вопрос, чтобы он больше не беспокоил его, хоть это и можно было назвать беспокойством лишь с большой натяжкой. Он даже не обратил внимания, что с лица Хесуса так и не сходила тень той особенной улыбки. На утро они разошлись, но только чтобы немного отоспаться и продолжить вечером. Вова завалился на кровать в снятом номере и практически сразу отключился — он и так не спал больше суток, а от выпитого алкоголя уснуть, едва коснувшись подушки, становилось ещё более простой задачей. Спал он крепко и не помнил, чтобы ему что-то снилось, но при пробуждении возникло чувство, будто его целовал кто-то, и Вова был готов поклясться, что это губы Хесуса. Однако рядом его не было, а все, что происходит во сне, имеет свойство довольно быстро стираться из памяти. Собраться было решено там же и в точности в том же составе. В конце концов, они не так часто виделись, чтобы отказываться, а плохое самочувствие быстро сменится на как минимум хорошее, когда организм получит новую порцию бухла. Так что, пока его собственная малышка отдыхала на парковке, Вова мчал на солярисе по Санкт-Петербургу, радуясь, что даже водитель сегодня не конченый. Это был явно знак того, что остаток дня пройдет прекрасно, а завтра, выспавшись, они двинут обратно в Москву. Все шло своим чередом, глоток за глотком, шутка за шуткой. Если честно, сейчас Братишкин даже не особо замечал еще более отстраненного сегодня Хесуса. Он сидел в стороне, медленно пил, смотрел почти что исключительно на Вову, однако все же поглядывая, чтобы никто не заметил этого, и в разговор вступал только если кто-то решал обратиться непосредственно к нему, затем задумчиво умолкая до следующего оклика. Вова все-таки заметил это в какой-то момент, но решил, что всякое бывает, может случилось что-то или просто настроения нет. Допрашивать и лезть в чужое личное пространство он не хотел, но Лёша ведь и так знал, что при желании может выговориться ему. О возможности связи этого состояния со вчерашним он даже не предполагал. В конце концов Лёша подошел. Взял его за запястье, привлекая внимание, и наклонился к уху, потому что здесь стало как-то уж слишком шумно — кое-кто уже прилично набрался, так что музыка стала звучать бессовестно громко, а компания говорила, стараясь перекрикивать ее, вместо того, чтобы сделать тише. Вова был довольно трезв, завтра ему предстояло несколько часов просидеть за рулем. — Можем выйти поговорить? Хесус сказал это довольно громко, но никто посторонний все равно не услышал. Вова в ответ просто кивнул, он чувствовал себя расслабленно и напрягать голосовые связки не хотелось. В подъезде Хесус замялся, сунул руки в карманы, потерянно посмотрел на носки своих кроссовок и попросил выйти на улицу. Вова подумал, что у друга и правда что-то случилось, но не понял, почему он так нервничал, поэтому просто последовал за ним. На улице он шумно втянул свежий ночной воздух, оторвал взгляд от ног, на секунду уставился на небо и осторожно заговорил: — Слушай, Вов, я узнать хотел насчёт вчерашнего, — сделал паузу внезапно, будто воздух в легких закончился, но продолжать уже не надо было — Братишкин едва заметно покраснел от стыда. Но стало даже легче: ничего плохого у друга, к счастью, не случилось — Бля, Хес, извини, мне просто интересно стало, — быстро затараторил он, желая поскорее отделаться от неловкого разговора и вернуться к остальным. И ведь на алкоголь вину не скинешь, слишком мало выпил к тому моменту, и Лёша это знал. — Что? В Лёше, кажется, за секунду произошли какие-то необратимые изменения, но идентифицировать и обозначить словесно для большего понимания их пока не выходило. Он просто будто бы… внезапно захлопнулся, как дверь за кем-то, кто очень сильно торопился. Только звука не было. Да и двери тоже. Но Вова ещё ничего не осознавал, так что продолжил, хотя думал, что это и так должно быть понятно. — Ну, гей ты или нет. — Серьезно? — И вот теперь изменения стали куда заметнее, да ещё и наконец обрели словесную форму в голове Братишкина. Лёша был зол, пиздец как зол, и в голове Вовы пронеслась мысль, что он, наверное, первый, кто видит его таким, потому что до этого совместить Хесуса и даже не злость, а чёртову ярость как-то не получалось. — Ты не мог просто, блядь, спросить? Сука, подойти и спросить! Нахуй так делать? Вова молча стоял, слушал и причина, по которой Хесус сейчас кричал на него, никак не доходила. Никаких идей, совершенно. Хесус продолжал с минуту, выражение его лица за это время сменилось столько раз, что сосчитать вряд ли вышло бы. Интонация тоже менялась, но в основном по уровню агрессии, который, видимо, незначительно, но все же колебался, хотя пару раз Вове показалось, что он слышит в его голосе отчаяние. Успокоился Хесус резко. Будто дверь, которую до этого открыл порыв резкого ветра и начал хлопать ею, снова закрыли, но теперь уже окончательно, на ключ. Длинные тонкие пальцы сжались в кулаки, брови съехались к переносице, а злость в глазах окончательно сменилась на что-то, похожее на обиду. Будь Хесус лет на десять младше, можно было бы подумать, что у него вот-вот хлынут крупные частые слезы. — Тебе говорили, что ты мудак? — Вове говорили, но нельзя сказать, что это было прям всерьез, так что, наверное, можно было считать, что нет. Ответить он не успел. — Так вот на всякий случай говорю: ты мудак. И Лёша быстро развернулся и ушёл. Чёрт. А ведь и правда можно было просто спросить. — А Хесус где? — А? — К остальным Вова вернулся минут через пять. До этого он смотрел в спину Лёше, пока тот не скрылся за углом, и пытался унять нервную дрожь. Получилось, но в квартиру он зашел, чувствуя себя потерянно. — Где Хесуса проебал? — Да дела у него там какие-то срочные, — отмазался Вова, пока внутренний голос почему-то с ехидной усмешкой повторил фразу «проебал Хесуса».