Конченый

Несмотря на ожидания Вовы, московская рутина мозги не прочистила. Реакция Хесуса казалась нелогичной и неправильной, а это жесть как грузило. Вова же ничего не сказал против того, что он гей, не распиздел этого никому и даже не собирался, а раз он так не хотел, чтобы кто-то знал, то мог не сосаться. В конце концов, приятный дружеский поцелуй… Братишкин не отрицал, что это было приятно даже для него, и от этого ещё больше не понимал недовольство Лёши. Так вот, приятный дружеский поцелуй не мог быть причиной называть его мудаком. Да, может быть, он поступил глупо, не подумав просто спросить, но в конце-то концов, на прямой вопрос можно было соврать или отшутиться. Стримы отвлечься тоже не помогали — слишком много вопросов про поездку в Питер. Вова говорил, что рассказывать нечего, и в целом это было правдой, потому что из того, что он мог рассказать, он не мог выделить ничего интересного. Редкие вопросы про Хесуса он решил игнорировать, чтобы не сболтнуть лишнего, к тому же, он не знал, что рассказывал или не рассказывал сам Лёша. Молчание в ответ — лучший вариант, когда у самого вопросов ещё больше. Прошла уже неделя с возвращения. Вова, конечно, не думал о Хесусе все время, но вспоминал часто, этого отрицать было нельзя. Наконец, Братишкин дошел до того, что начал смотреть все нарезки, вышедшие за это время. О нем Хесус в них (а может и на стримах в целом) говорил очень мало, но так будто бы все в порядке, так что Вова даже чуть-чуть успокоился. Ровно до момента, пока не наткнулся на видео, в котором Лёша говорит, что с Вовой не виделся, потому что был сильно занят, когда тот был в Питере. Стало обидно отчего-то. Ну да, Хесус спокойно мог так сказать — изо всех сторис, появившихся в те дни, он был только на одной, мельком и со спины. Однако, учитывая все шутки, Хесус с таким же успехом мог рассказать, как есть, не переживая, что кто-то воспримет всерьез. Но по-настоящему всю свою озабоченность этой ситуацией и Лёшей в целом, Вова осознал, когда стал забивать в строку поиска на ютубе «Хесус про Братишкина». Видео нашлось. Недельной давности. Со стрима, который был в тот день, когда Хес ушел, накричав на него. Судя по вопросу, с которого все началось, стрим он запустил, пытаясь успокоиться, но ничего не вышло. «Че такой злой? Братишкин не дал?» — крайне тактично интересовался донатер. Вова заметил, что Хесус напрягся, но ответил: — Да мудак конченый ваш Братишкин, — в голосе все еще сохранялась тень тех интонаций, которые были в его голосе тогда, но здесь он был сдержанней. Вторя мыслям Вовы, в чате стали задавать вопрос «почему», так что Хесус напрягся еще сильнее, сделал вид, что ему необходимо кому-то ответить, и уткнулся в телефон, однако это не помогло. — Потому что мудак, и все тут. Видео шло чуть больше минуты и заканчивалось на этом. «Да почему мудак-то, блядь?!», — Вова едва сдержался, чтобы не вскрикнуть это вслух. По версии Хесуса, значит, они даже не виделись, но какого-то хуя он все равно был мудаком. Взгляд случайно упал на закрепленный комментарий. «Хесус дурачок, совсем не умеет скрывать свою влюбленность», — на комментарии было больше сотни лайков. Влюбленность. Тут-то все и всплыло из глубин памяти, и шутки эти все, и стрим совместный, и то, как Хесус тогда все время нервничал рядом с ним, а Вова-то думал, ему просто не нравится быть не одному. И поцелуй этот дурацкий, который Братишкину даже в Москве снился уже два раза, и то, как Лёша смотрел на него и улыбался… И почему он мудак, Вова резко и с ужасом осознал, так что захотелось головой обо что-нибудь хорошенько приложиться. Понимать, что он сделал, и что это значило для Хесуса, было страшно. Он давно не чувствовал себя виноватым за свои тупые поступки настолько. Хесус не просто гей, Хесус — гей, влюбленный в него, в самого конченого стримера. И этот стример дал ему надежду, а на следующий день разъебал ее. Нет, это все был шипперский бред, которому он поддался из-за чуть ли не ежедневной пропаганды этого всего. Бред. Да, может Хесус и гей, но с чего вдруг ему любить именно его? Да сто процентов даже в его аудитории есть парни, которые бы с радостью ему дали. Хесус же симпатичный, более того, даже красивый. Ему вообще любой гей даст. С чего ему любить Братишкина? Этими мыслями Вова себя успокоил, но он отчётливо чувствовал шаткость этого спокойствия — картинка уже сложилась и нужно было быть совсем тупым, чтобы не видеть. В эту ночь он долго ворочался и не мог заснуть: на фоне мыслей в голове эхом билось тоскливое «проебал Хесуса», а Вова думал, что они могли бы быть классными друзьями, если бы жили ближе. И если бы он не был все портящим долбоебом. Вопреки мыслям о дружбе, под закрытыми веками рисовались взгляд и улыбка Хесуса, а стоило ему начать проваливаться в сон, как он снова оказывался на той питерской кухне в те самые секунды. Он тут же просыпался, и все повторялось снова. Состояние походило на тот болезненный бред человека с температурой под сорок, и Вова мельком думал, что может быть и правда заболевает, но утром, не считая все тех же переживаний, усилившихся от вчерашнего открытия, все было в полном порядке. Так дни текли дальше. В привычку вошло проверять нарезки со стримов Хесуса на предмет разговоров о нем, но даже если они случались, что было теперь нечасто и не много (иногда ни единого упоминания за несколько потоков), там не было совершенно ничего, за что можно было бы зацепиться, совсем ничего, кроме мимолетных смен выражения лица, которые можно было смело списывать на разыгравшуюся фантазию. А еще казалось, что он стал более грустным. Вова стремился разглядеть в его глазах хоть что-то такое же теплое, но не находил ничего, а грусть вроде бы становилась только заметнее, когда речь все же заходила о нем. Братишкин злился, думая, что все это тупо, и он просто сам внушает себе эту хуйню, даже посмотрел несколько реакций, которые были до его поездки в Питер, но только еще сильнее убедился в том, во что не хотел верить. Лёше было плохо, и он при всем старании не мог этого скрывать. Наверное, Лёша ненавидел его за это. К такому решению Вова пришел, спустя еще две недели. Да, совершенно точно ненавидел. Было ведь, за что. И если даже то, что Братишкин не мог ответить взаимностью, не было причиной для ненависти, то вот эта вот ситуация с ложной надеждой точно должна была ею стать. Он же и правда поступил как самый настоящий мудак. От чувства вины Вова даже начал жалеть, что Хесус не девушка, потому что тогда он точно смог бы полюбить его. Или что сам Вова не девушка или не гей, потому что и в этом случае он скорее всего полюбил бы его. Он же пиздец милый и красивый, да и время с ним проводить было классно. Это идеальный вариант для второй половинки. Но раз нет, то вернуть его хотя бы как друга Вова был обязан. Но Лёша его ненавидел. Он снова пересмотрел то самое короткое видео о том, какой он конченый мудак, чтобы еще сильнее убедить себя в этом. Так и прошло еще несколько дней. Это самобичевание почти что уже стало частью привычной московской рутины: сон, самобичевание, стрим, самобичевание, дела/развлечения, самобичевание, сон. Главное, не слишком большими дозами, чтобы не взвыть от чувства вины. В конце концов, Вова решил, что исправить все и сделать, как было, он уже не сможет, но хотя бы искренне извиниться обязан. «Заметки» Братишкин мучал минут сорок, пытаясь написать что-то, что было бы искренним, точно отражало его чувства и при этом давало бы понять в мягкой форме, что ни на что, кроме крепкой мужской дружбы рассчитывать не стоит. Он перечитал написанное — никогда и никому он не писал столько, тем более если говорить об извинениях. С первым пунктом получилось отлично, со вторым похуже — чего-то явно не хватало, но чего конкретно, было не ясно. Возможно, стоило в четвертый раз сказать, какой Хесус замечательный. А вот с третьим пунктом по списку, но не по важности был полный провал. Здесь разве что прямого признания в любви не было, и даже «ты охуенный друг» ситуацию вообще никак не спасало. Вова подумал, что дело в том, что он совершенно не умеет извиняться письменно в таких сложных ситуациях. Эту идею он вычеркнул, но отказаться от всего в принципе и забить было не вариантом. К тому же, подумал он, раз теперь Хесус его ненавидит, он скорее всего просто проигнорирует и сообщение, и звонок, если вдруг попытаться пойти этим путем. Конечно, проигнорирует, забанит везде и останется только публично извиняться через донаты во время его стримов. Нет, это все хуевые идеи, хуже была только идея поцеловать его на кухне тогда. Сам поцелуй, по мнению Братишкина, был неплохим, но в данном контексте и учитывая последствия это было мягко говоря не очень. Спустя ещё пару дней Вова решил, что раз нельзя писать и звонить, то нужно ехать. И даже если Лёша не захочет пускать, он будет сидеть до последнего, в конце концов, выйти все равно однажды придется. Хотя все ещё оставался вариант с вызовом полиции, но в непосредственной близости извиниться и добиться нужного результата было бы проще. Так Вова рассуждал, снова собираясь в Питер. Сборы, правда, не заняли много времени, он планировал сгонять туда и обратно, надеясь, что решение всего этого много времени не займет. Хесус не глупый и должен был все понять. Он нервничал, когда ехал. Громкая музыка помогала заглушить мысли, но окончательно не спасала. Он несколько раз превышал скорость, замечая это не сразу, сбрасывал ее до допустимой и надеялся, что ни одна камера не попалась на его пути в этот момент. А в московских пробках он вообще чуть не сошел с ума, потому что просто сидеть и ждать в таком напряжённом состоянии было невыносимо. Когда он наконец-то добрался до Санкт-Петербурга, было чуть больше семи вечера. Где жил Хесус, он помнил прекрасно, все-таки помогал перевозить ему часть вещей, поэтому добраться туда не составляло труда. Главное, чтобы ему просто открыли дверь и совсем немного выслушали, а дальше уж все равно. Поспит немного в машине и обратно домой. Ну или у Хесуса, если он позволит. Но у двери квартиры Вова занервничал еще сильнее, он ведь совсем не подумал о том, что будет говорить, да и времени на это совсем не оставалось, не топтаться же здесь час. «Ладно, так, я просто начну с извинений, а потом как пойдет», — пробормотал он себе под нос, чтобы хоть немного успокоиться. За всеми этими мыслями Братишкин напрочь забыл о такой привычной вещи, как звонок, который единственным своим глазом смотрел на него слева, и несколько раз ударил по двери. Раздался глухой стук, и Вова повторил то же самое, но уже громче. — Да иду я, — раздраженно крикнул Хесус из-за двери, и уже через несколько секунд она открылась. Вова резко втянул носом воздух. Как бы не хотел Лёша скрыть удивление, у него ничего не получилось. Какое-то время он оглядывал гостя с ног до головы, еще больше удивляясь, что у того трясутся руки — на улице вроде бы было не так холодно, что уж говорить о подъезде. Хесус, разумеется, о его душевных метаниях знать не мог, за этот месяц ему хватило и своих. Он даже стримить начал чаще, в обход расписания, лишь бы не оставаться с собой наедине и не прокручивать в голове тот вечер, когда он почувствовал себя почти что совсем счастливым, и следующий день, это хрупкое чувство полностью разрушивший. А виновник торжества за прошедшее время не додумался написать даже элементарное «прости». И Лёша ведь правда простил бы, потому что пусть лучше все будет хотя бы по-старому, чем вообще никак. Но теперь он стоял на пороге и наверняка снова хотел удовлетворить свое ебаное любопытство. — У меня стрим, — Хесус попытался закрыть дверь, чувствуя, как понемногу накатывает то ли злость, то ли обида, но Вова этому помешал, схватившись за нее рукой. — Подожди, это важно, — второй рукой он сжал запястье Лёши, то, насколько оно тонкое, поражало и приводило к мыслям о беззащитности его владельца. Чувство вины обострилось еще больше. — Прости меня, пожалуйста, я мудак, я не должен был так делать, потому что… Потому что это хуево. Но я честно не думал, что ты… что все так. Вот. Прости. Вова тараторил быстро, то и дело запинаясь, потому некоторые мысли ускользали до того, как он успевал их понять и озвучить, но может быть это и к лучшему. Он чувствовал недосказанность, но решил, что стоит заткнуться, чтобы не накосячить снова. Теперь все пусть будет в руках Лёши. Кстати, что касалось этого… Левое запястье его Братишкин все еще держал в своей руке, но теперь, заметив это, твердо решил не отпускать его, по крайней мере до тех пор, пока не добьется устраивающего его результата. Какого именно, Вова потихоньку с легкой паникой начинал понимать, пока смотрел, как удивление на лице напротив сменяется чем-то непонятным, но более спокойным, и чувствовал, что хочет снова увидеть ту улыбку. — Хорошо, прощаю. Все? — Хесус снова хотел закрыть дверь, но теперь ему нужно было ждать, когда Братишкин отойдет назад, потому что он стоял уже почти в квартире. — Нет, не все, — он начал уверенно, но замялся, на секунду посмотрел на их руки и продолжил: — Просто знай, что это не как в прошлый раз, ладно? Хесус, не понял, что, но по инерции хотел кивнуть. Не успел. Вова, как тогда, оказался слишком близко и тут же вжался своими губами в его, но больше он ничего не делал, только смотрел выжидающе своими большими глазами. В груди разлилось тепло, Лёша улыбнулся слегка от осознания того, что именно от него ждут и что значили те слова. Сейчас все искренне, без всякого любопытства. Хесус положил ладонь на его шею и начал целовать. Вова расслабленно прикрыл глаза. С точностью отражения чувств теперь все тоже было отлично, а третий пункт, очевидно, раз не удался сразу, был лишним. — Мне стрим надо закончить, — Хесус смотрел и улыбался именно так, как нужно было Вове, чтобы смотреть и улыбаться так же. — Неа. Он улыбнулся еще шире и поцеловал снова. Восхитительно мягкие губы и восхитительно теплый язык, совсем как в прошлый раз и лучше, чем во всех снах после. Лёша прижался к его лбу своим и, тихонько смеясь, прошептал: — Конченый.