Альквалондис. Жемчуг и пепел.

Все кончено. Подданные Ольвэ уже не целятся в нолдор из легких охотничьих луков, не бросаются на них с ножами для разделки рыбы. И даже не смотрят в сторону своих осиротевших Лебедей. Над белыми мачтами в клочьях тумана реют коричневые стяги с красной восьмилучевой звездой Феанаро. В рассеянном свете фонарей, сквозь молочную поволоку, набережная Альквалондэ все еще пестрела красным и над ней дрожал неумолчный плач народа телери. Согнутые фигурки, будто сломленные неосторожным ребёнком, склонялись над другими. Мужчины, из тех, кого не задели нолдорские мечи и стрелы, собирали тела, по чужой злой прихоти лишенные своих фэар. Скорбной работе не было видно конца, под набережной волны колыхали в последнем сне самых смелых и сильных, тех, кто дрался на палубах, но был убит и сброшен в воду. Плачь телери заглушали крики чаек, обезумевших от запаха крови. Сердце колотится, сердце не подчиняется воле разума. Опасно громко. Но волны, что одна за другой плещутся о борт судна не позволят нолдорскому уху, услышать её. Море всегда будет на её стороне, только эта уверенность и придавала Хисильмэ смелость пробраться мимо Феанаровой стражи. Она затаила дыхание, вжавшись боком в мачту. Двое нолдор на палубе не замечали ее. — Пусть Нельяфинвэ срочно явится ко мне, — сказал мужчина, чьи волосы струились до колен густой тенью. Вдруг, сверху что-то упало между Хисильмэ и двумя чужаками. О палубу стукнулась серебристая чайка, едва заметная в тумане. Длинноволосый резко обернулся. Отпрянув за мачту, Хисильмэ успела разглядеть страшные горящие глаза на бледном, красивом лице; свет этих глаз и лица пронзал туман. Зажмурившись, она пыталась дышать глубоко, но воздух застревал в груди. Это лицо Хисильмэ видела лишь однажды, войдя в покои отца без разрешения. Феанаро — «Тот, в ком больше остальных красоты, света и …тьмы», так сказала матушка. Хисильмэ растворилась в тумане, юркнув на лестницу и спустилась в трюм. Прислушалась — тихо. Деревянные половицы рассказали бы, если бы кто-то ее преследовал. Чтобы не шуметь, нужно ступать хитро, а для этого — знать каждую дощечку. Хисильмэ знала. Каждую трещину на белой древесине, каждую серебристую линию в узорах на дверях, каждый кусочек перламутра, мерцающий на сундуках и окнах. Её видели только русалки, что притаились на потолке, выглядывали из-за полок и, игриво вытянувшись, держали в руках незажжённые светильники. Морские девы, выточенные её отцом и братьями всегда хранили её тайны. И сейчас сохранят. Хисильмэ оглянулась вокруг и взгляд заволокли слёзы. А ведь думала, уже выплакала все, заматывая безжизненные хроа братьев и родителей в белый лён. На полу что-то заблестело. Она опустилась, подняла браслет брата и надела на своё запястье «Дар выбора» его невесты. «Пусть недолгим будет ожидание Альрин Счастливой. Вернись к ней скорее. И прости меня, я не спряталась. Я не могу оставаться там одна, когда все вы оставили меня. Скоро встретимся, дорогой брат», — сказала она тихо, перебирая мелкие ракушки и жемчужинки в браслете. Приготовления к свадьбе были в самом разгаре. Полки на одной стене ломились от сыров и лепешек, завернутых в большие листья. Напротив — сосуды с лимпэ и мирувором. Корзина с яблоками в углу источает сладкий аромат. Все это только вчера они принесли вместе с братьями, предвкушая праздник. Но теперь ждать Карнэльмо и его Альрин до следующей его жизни. Хисильмэ яростно пнула огромный сундук с восьмиконечной звездой, но только зашипела от боли в ступне и бессильно опустилась на золочёную крышку. Тело наполнилось незнакомой пустотой. А сердце отяжелело. Если прыгнуть в море, то, наверное, сразу пойдешь ко дну. Но не сейчас. Позже. Сверху послышались голоса. Хисильмэ спряталась под лестницей. Судя по звукам, в трюм никто не собирался, но нужно придумать укрытие на первое время. Она опустилась на полотняный мешок, набитый сушеным шалфеем, мятой и лавандой. Здесь она засыпала, когда ссорилась с братьями; здесь пряталась, когда старшие мужчины не хотели брать с собой в опасные странствия. Она услышала свое рыдание и уткнулась в мешок. Её не должны найти. Нужно подождать, пока Феанарова семейка соберётся и…отчалит. Слезы не солоны, а горьки. Но мерный плеск воды успокаивал, сердце начало вторить знакомому от рождения ритму, и Хисильмэ оказалась в царстве Ирмо Она блуждала в прохладе тисовых аллей. В тишине было слышно легкое позвякивание маленьких раковин и жемчужин в браслете на её руке. Она звала звала брата, чтобы отдать ему дар его невесты, но из горла не выходило ни одного звука, сколько бы она не пыталась. Хисильмэ не поняла, очнулась она от собственного крика или это была чайка. Одной рукой она закрыла рот, а другой сгребла платье на груди. Сердце не билось, а мелко дрожало. Шум приближался. Громкие мужские голоса, шаги, грохот. А вот, кто-то спускается по лестнице. Едва Хисэ успела накрыться парусиной из размотанного рулона, над ухом скрипнули две ступеньки, а остальные заохали под непривычно тяжелым весом чужака. Она невольно зажмурилась, затаила дыхание. Раздался грохот сундука или чего-то подобного об пол, а потом тяжелый выдох, почти стон, отразился от стен и как будто прошел сквозь Хисильмэ, что-то задев внутри. Она открыла глаза, и сквозь полупрозрачное полотно увидела нечто огненнное. Не диковинную ли птицу везут с собой нолдор? Привыкнув к обзору через полотно, она поняла, что диковинной птицей оказались, необычного цвета, волосы обычного нолдо. В прочем и сам он обычным тоже не был, если присмотреться. Все нолдор казались ей одинаковыми. А этого, с лисьей мастью, она точно видела впервые. Так и не скажешь, чем именно он отличался, такой же здоровенный и мясистый, как все мужчины его народа, но было в нём что-то неуловимо-другое, далекое от привычного понимания красоты. Он — майа? Но майа не стал бы помогать убийцам. Чужак вяло осмотрел трюм, сел на сундук и вытянул длинные ноги. Мягкие волны багряных волос он небрежно откинул на одно плечо, потерев высокую шею — белее его тонко выделанной льняной туники. Раздался еще скрип, но теперь звук мало отличался от того, когда ходили братья. Второй пришлец оказался меньше, не выше её, как будто ровесник или ещё младше, хотя это не помешало ему принести тяжелый сундук. Его волосы были самого обычного черного цвета, зато от висков сплетались, соединяясь в одну, косы, плетёные золотой лентой. Лицо рассмотреть не получилось, потому что он оставался к спиной Хисильмэ и даже к Лису, сказав, что его просили вернуться скорее. Если бы не темные пятна крови, его синий бархатный плащ походил бы на шатёр подруги тети Эарвен, в котором было много красивых безделушек. Таких плащей и таких золотых лент Хисильмэ на простых воинах нолдор не встречала. Не Анайрэ ли это сын? Были ли у нее вообще сын или дочь, Хисильмэ в ту беззаботную пору, когда могла пройти под столом, мало интересовалась. Она видела этого юношу впервые. Тогда, почему он и его голос кажутся такими знакомыми? Юноша рухнул рядом с Лисом, с противоположной стороны сундука. Может от усталости, уронил голову на руки и потер виски. И тут Хисильмэ вспомнила. Когда мерзкий предатель Саэриль тащил её на свой корабль со своими прихвостнями, рядом заржал меарас и чей-то мужской голос крикнул: «Не думал, что так плохо знаю своих поданных». Саэриль настолько потерял честь, что надел одежду нолдор на свою же беду. «Умри позорной смертью, презренный, вздумавший насильничать над девой». Раздался неприятный звук , Саэриль схватился за, сверкающую самоцветами, рукоять, и упал как подточенный временем ясень. Наездник предложил проводить её в безопасное место, но ноги уже сами несли Хисильмэ куда подальше. В своих воспоминаниях она потеряла нить разговора двоих нолдор. — … красный песок, красное море, даже небо, деревья и те кажутся красными. — говорил Золотая ленточка-синий плащ тем самым голосом. Хисильмэ едва не раскрыла себя, нутро у нее вскипело: «Посмотрите на страдальца! Что же ты, с завязанными глазами, натягивал свой лук и размахивал своим сверкающим клинком?!» Будто услышав её слова, юноша резко обернулся. Хисильмэ испугалась и пригнулась. Легкий скрип кожаных сапог расползался холодом по позвоночнику. Хисильмэ попятилась и вжалась в мешок. Открыв один глаз, она увидела перед лестницей бархатный плащ, стройные ноги в узких высоких сапогах и золотой наруч над белой ладонью. — Финдэ? Мутит? — спросил старший. — Ерунда. Говорят, такое бывает на воде. — Иди сюда… Финдэ вернулся, обошёл сундук и сел опять с противоположной от Лиса стороны. Ну никак не хотел показать своё лицо. Какое-то время мужчины сидели молча, глядя каждый в противоположную сторону. — Я слышу все твои мысли. — сказал Лис, посмотрев на свои руки — Но лучше бы ты высказал их вслух. Сомневаюсь, что доведется ещё поговорить наедине. Финдэ не торопился с ответом. Он повернул голову, кажется рассматривал русалку, вытянувшуюся вдоль полки. — Для тебя еще есть путь назад. — сказал Лис. — О чем ты?! — наконец ответил Финдэ. — Прости, — выдохнул Лис, склонив голову. — Конечно, ты не оставишь отца. Золотая ленточка встал и подошёл к русалке. — Я здесь не из-за отца. Но какой же я баран, Майтимо. — сказал он протяжно, запрокинув голову к потолку. — Если ты… ради меня… — начал Майтимо. Финдэ-Золотая ленточка в пол-оброта повернулся к Лису. — Я этого не говорил. Но я не думал, что… Твои братья правы, я правда тупой баран. Самый настоящий. Много ли ума нужно, догадаться, что с лёгкими луками телери не могли напасть на вас, даже если бы захотели. Воцарилась тишина. Майтимо-Лис застыл так неподвижно, казалось, бездыханно, а Финдэ отвернулся. — Ты бы никогда не поступил так. — сказал он, будто к концу фразы у него в груди закончился воздух. — Я поверил Тьелко, когда он сказал, что телери не дают нам уйти, что они выполняют приказ Валар удерживать нас. Он не хотел, чтобы я нашел тебя, и указал на южную часть гавани. О, я не прощу ему этого позора по Последнего Хора! Золотая ленточка распинался перед русалкой, хотя слова его и были обращены к, сидящему позади, Майтимо. Наконец, он развернулся и быстро сел на сундук, так проворно, что Хисильмэ не успела разглядеть его лица. — Интересно, что бы ответил ты, если бы я все-таки проявил благоразумие и нашел тебя? Майтимо-Лис повернул высокую шею, ища взгляд собеседника, но тот смотрел прямо перед собой. — Я уже говорил, и повторю еще раз, что не за мной последнее слово. Я разве что на коленях не стоял перед отцом. Но он больше не желал ждать. В стороне я оставаться не мог. — Ответь, ты сказал бы мне правду? — настаивал Золотая ленточка, всё так же избегая взгляда. — Я бы сказал. Но согласись ты помогать или нет, я бы не отступился. Финдэ встал, а Майтимо развернулся вслед за его движением, глядя на него снизу вверх. Хисильмэ уже не сомневалась, этих двоих связывает дружба. Или связывала, пока Золотую ленточку не использовали, как «тупого барана». Он опять подошёл к Эаранте. — Значит, по-твоему, это правильно: залить кровью Альквалондэ только потому, что телери не согласились отдать флот? Хисильмэ подалась вперёд. Неужели среди темноволосой части нолдор бывают те, кто на стороне света? Майтимо вздохнул и, уложив на сундук ногу согнутую в колене, развернулся к Финдэ сильнее. Его профиль был как утёс, особенно нос, так он казался жёстче, чем если смотреть прямо. Хисильмэ начала ерзать от нетерпения, ожидая его ответ. — Я не мог предать отца… Финдэ, пойми меня. Если бы я отступился, это означало бы, что моя клятва… — лишь пустопорожний набор звуков и дурной театр. «Значит, ты сын Феанаро» Эта новость и ответ без ответа зародили непонятное разочарование, как будто Хисильмэ могла ожидать чего-то хорошего. Он раскрыл свою ладонь, будто на ней лежала дорогая сердцу безделушка, и сжал, закрыв глаза. Финдэ задержал взгляд на его ладони, а затем подошёл, сев на одно колено, взял его руку и раскрыл пальцы. Теперь они оба сидели к Хисильмэ в пол-оборота. Один крупнее, сдержаннее и старше, а второй горячее, миловиднее и глупее. — Шрам до сих пор остался. — сказал Золотая ленточка.— Странно. Уже столько времени прошло. Не слишком ли много требует любовь? Хисильмэ невольно опустила глаза, когда Финдэ погладил центр ладони Майтимо. И напрягла разум, пытаясь осознать услышанное на нолдорине. «Вот же глупость. Если любовь у них такая, что руки надо резать… то что ждать от их ненависти? Но ясно одно: Феанаро вынудил своих сыновей стрелять и резать, а они оказались безвольными животными, которых ведут на убой, и которые влекут за собой всех ещё более глупых. — Знаю, его трудно понять. — сказал Майтимо-Лис, не отнимая ладонь из руки Финдэ. В его голосе появились мягкие нотки — У отца слишком горячее сердце. Это и дар, и проклятье. Того, что хватило бы нам с тобой, ему мало. Его любовь глубже и горячее любви любого из нолдор, его тоска — бездна. Он силен, но и раним. Его одиночество — невыносимо. Я видел, как он чуть не упал на клинок по собственной воле, Финдэ. Его чувства непостижимы никому. Только матушка могла понять отца и разделить его бремя. — И ты? — спросил Финдекано тихо, но грудь его высоко поднималась. — Я поклялся вместе с ним, и все, Финдэ. — ответил Майтимо и отстранился. Золотая ленточка посмотрел на свою опустевшую ладони. — Клятва похожа на серпантин, что ведет к цели. — продолжил Лис. — Сегодня мы преодолели лишь один ее виток, а сколько их, я не знаю. И я понимаю, что не могу требовать от тебя прежней дружбы. То, что было у нас с тобой, навсегда останется светом в моем сердце… Я не смею надеяться… Я пойму, если ты выберешь путь без меня… Финдэ слушал Майтимо, сузив глаза. Может, он наконец прозрел, что его просто использовали, а друг безнадежно одурманен отцом? Его пальцы впились в край сундука и побелели. Хисильмэ вся сжалась. Наверное сейчас ударит. — Этого хотел твой отец? — его голос звучал теперь глуше, чем прежде. — Побыстрее уйти за горизонт, пока мы не подоспеем? Не отвечай. — он резко накрыл рукой рот Лиса, понизив голос почти до шепота, заговорив быстрее. — Если и так, для меня это ничего не меняет. Но я, кажется, сделал достаточно, чтобы Феанаро даровал мне право на дружбу с тобой. — он ослабил руку и провел ладонью по лицу Лиса. У Хисильмэ что-то щекотнуло в груди и она посмотрела на русалку, чувствуя, что подсматривает что-то слишком личное. — Ты достоин лучшего друга, чем я. — Ты меня как будто не знаешь? — голос Финдэ менялся от угрожающего и раздраженного до нежного и пылкого. — Думаешь, можно отрезать руку и с ней будет все в порядке? Я без тебя и шагу не сделаю, Майтимо. Но больше не отталкивай меня, как тогда, в Форменосе. — и он рывком обнял Лиса. Хисильмэ вздрогнула, таким резким и воинственным было это объятие. Откуда у них столько сложностей? Неужели от большого ума, которым нолдор любят хвалиться? Видимо, его хватает только на сложности и хитрые штуковины, на всё, кроме обычных повседневных эльфийских отношений. — Прости меня. — сказал Майтимо и, положив руки на плечи Финдэ, заглянул в глаза. — Отец тогда был на опасной грани. Теперь это позади. И я даю тебе слово, Финдекано Нолофинвион, до последней возможности я не пролью невинную кровь. Я… надеялся, Ольвэ поймет, что отец не шутит. Я так и не… Майтимо продолжал говорить, а Хисильмэ подавилась слюной и чуть не закашлялась. «Он думает, Ольвэ не понял, что его отец не шутит?! Да мало ли, чего еще бы его отец пожелал!» Финдэ отстранился, с недоумением посмотрел на Лиса и прервал его. — До последней возможности, Русо?.. — И как ты определишь, что возможность последняя? «Что толку от твоих вопросов? Самодур Феанаро делает, что его непостижимое горячее сердце пожелает, тебе же объяснили», — с горечью подумала Хисильмэ. Майтимо тяжело вздохнул и, перекинув ногу, сел лицом к лестнице. — Возможность последняя… Когда слов достаточно, но они бессильны. — сказал он. — Сейчас оказалось недостаточно? — настаивал Финдэ, глядя на пламенеющее ухо друга. — И, что, по-вашему, телери полагалось сделать, осознав, что вооруженные родственники готовы порезать их на корм рыбам? Что они должны трусливо отдать свой флот, свое детище? Майтимо молчал. Не дождавшись ответа, Золотая ленточка встал и вернулся к русалке. Полюбил, не иначе. — Ты видишь… — Это не просто челн для передвижения по морю. Нам ли это не знать, Русо? У меня есть нож для бумаги, который сделал Финвэ, но даже такую маленькую вещь я не отдал бы… ну разве что тебе и отдал, но больше никому и ни за какие самоцветы и уговоры, изложенные самым изящным размером и облеченные в поэму. Он коснулся обнаженной груди и живота Эаранты так нежно и бесстыдно, что у Хисильмэ вспыхнули щеки. — Это живое существо, вобравшее в себя воспоминания и вдохновение, его невозможно повторить, как невозможно родить еще одного меня или тебя. Представь, сколько сил духа было вложено во всё это, словно в дитя эльдар. — сказал он, обведя взглядом весь трюм. — Здесь и сейчас я чувствую теплое живое присутствие, кроме тебя. Ты чувствуешь? Хисильмэ тяжело сглотнула. Если бы не мастерство Карнэльмо и отца, Золотой ленточке не составило бы труда найти источник живого тепла под лестницей. — С этим не поспоришь. — плечи Майтимо поникли. Он поднялся. — Я чувствую. Но, Финдекано, назад для меня пути нет. Умоляю, подумай еще. Я виноват перед тобой, и… — Замолчи, Майтимо! — сказал он резко, рука сжалась в кулак. — Еще раз скажешь подобное, и я за себя не ручаюсь. — Ладно. Понял. — ответил Лис, подняв обе ладони в стороны. Финдэ, твоя дружба — это… Для меня… — Лис искал слова, Хисильмэ вилила только его спину, ноги и то, что между, а Золотую ленточку только наполовину из-за фигуры Лиса. Финдэ прислонился к стене рядом с Эарантой, заложив руки на груди и теребя свою косицу. — Хм… Дружба? — перебил он Лиса, изменившимся, мягким тоном, слегка наклонив голову на бок. — Что ж, назови это дружбой. — Финьо, я знаю, что это… — Оставь, Русо, — прервал его Золотая ленточка. — Пора. Передай от меня пинок Тьелко. — С великой радостью. Хисильмэ всегда считала, что неплохо понимает нолдорин благодаря Финдарато и тете Эарвен, но в этом разговоре было что-то ускользающее от понимания. По очереди проскрипели две ступеньки, а сверху послышался недовольный голос.

***

— Вот ты где! И как это я сразу не догадался, Руссо, что искать тебя надо в самом укромном местечке с нашим очаровательным и победоносным кузеном. — А ты легок на помине, Тьело! — сказал Финдэ. — Смешной ты, Нолофинвеон! — широко рассмеялся тот. — Я ведь его родной брат. Я всегда на помине, там, где Нельяфинвэ. Придется либо смириться, либо поискать себе счастье у других родичей. Ну, если тебя именно родственники привлекают. — Угомонись брат — Майтимо встал между Тьело и Финдекано, подавляя в себе, развившуюся за последнее время, привычку к насилию. — Ну, в самом деле, Русо. Кого ты защищаешь? — не унимался Турко, заглядывя через плечо Майтимо. — Ты мне всю охоту испортил, милый кузен! Рыбий принц уже был считай что мой, а ты в спину ему — тьфу! — Тебе помогли, скажи спасибо. — толкнул его Майтимо и догнал Финдэ, тот уже спускался по сходням. — О чём это он? Ты выстрелил в принца? Финдекано остановился, вся краска сошла с его лица. Приказ Майтимо он мог и не знать, но точно не стал бы убивать принца нарочно. — Они сражались в рукопашную. Все завертелось очень быстро. Кто-то подкинул Карнэльмо нож. Мне показалось, Тьелко не заметил… Не было времени на раздумья… Финдекано поморщился, как от боли, опустив ресницы, и пнул раковину, а та брызнула разлагающимся моллюском. Майтимо отцепил флягу от пояса, открыл и протянул кузену. — На твоем месте я поступил бы так же. — И все же, это я выстрелил в спину сына Ольвэ. Майтимо обнял его и прошептал рядом с ухом. — Без тебя крови пролилось бы гораздо больше, особенно со стороны телери. — А ты достоин почестей, Финдекано! — раздался голос Феанаро. — Передай мои поздравления отцу. Хоть сам он и не помог мне, как обещал, но теперь он может гордиться хотя бы сыном. Финдэ скупо поклонился в ответ, стоя в пол оборота. — До встречи, торонья, — сказал Майтимо, хлопнув кузена по плечу, чувствуя его желание поскорее уйти. Финдэ быстро сжал и отпустил его руку. — Ты долго пропадал. — сказал отец. — Будь добр явится, когда я зову. — Финдекано бы отказался, но ты мог хотя бы пригласить его разделить трапезу. — не смог скрыть досаду Майтимо. — И необязательно было при нем унижать его отца. Финдэ действительно сделал достаточно, чтобы даже у отца нашлись причины перестать считать его недругом. Чего стоит взять ответственность повести армию в наступление, не держа совет с Ноло? Не говоря уже о последствиях этой постыдной битвы с котятами. Отец усмехнулся. — Сейчас не время для реверансов. Я просто сказал правду, Нельо. А твоего друга есть кому накормить, — сказал он и велел жестом войти Майтимо первому. С моря натянуло густой туман. Воздух был вязкий и тошнотворно вонял кровью. Даже в шатре горящие угли не спасали от липкой сырости, а эта вонь, кажется, будет преследовать Майтимо до последнего вдоха. На перламутровом блюде возвышалась гора морских гадов, но никто не спешил есть, кроме Тьелко. Вошел Гильмеро и разнообразил трапезу блюдом с причудливыми водорослями. — Говорят, это съедобно, — пояснил он, наблюдая сомнение во взглядах. Эти водоросли собраны далеко от набережной. — уточнил он, прочистив горло. — Не верю, что это съедобно для кого-то, кроме рыбы. — поморщился Атаринкэ. — А есть лембас? — спросил Амбарто. — Гильмеро, дай Амбарто хлеб. — распорядился отец. — Я бы тоже предпочел хлеб, — заметил Карнистир, потемнев лицом. Майтимо подошел и с невозмутимым видом попробовал водоросли. Скользкое упругое кружево светло-зеленого цвета пахло морем, и на вкус было как море или как слезы, и с тем же отвратительным железным привкусом, который постоянно хотелось запить мирувором. — Вполне съедобно, — пожал он плечами. Отец указал на место рядом с собой. — Сядь и поешь. Ты плохо выглядишь Но сейчас Майтимо больше чем когда-либо хотел побыть один. Он смотрел на моллюсков, скользких, беззащитных, почти живых, и казалось, в груди его вместо сердца ворочаются такие же. — Да его сейчас стошнит, отец! — вступился Маклаурэ. — У меня, признаться, тоже аппетита нет. — С тобой-то все ясно! — гаденько ухмыльнулся Тьелко, высосав мидию, — ты что попало в рот не возьмешь. А вот Майтимо еще не такое привык глотать. Майтимо сжал кулаки, но позволил себе только слова: — Сочувствую, брат. Ороме не оставит ради тебя свои любимые угодья. Лучше смирись, не терзайся напрасно. Амбуруссар оба прыснули. Тьелко перестал жевать, сжав в кулаке вилку, его смазливое лицо пошло красными пятнами. Немного жестоко, но в конце концов, иногда его необходимо ставить на место. — Отец, дай хлеба и Тьелко, а то с непривычки, от морской еды, в нем слишком разыгрались страстные помыслы. —Тьелко… Помни, кто перед тобой, — сказал отец и повернулся к Майтимо. — Провизии у нас мало. Ольвэ не продаст нам ни крошки лембаса, ни мензурку лимпэ за все золото Арды. Отнимать силой еду мы, конечно, не станем. Так что придется привыкать к морской кухне. — Хорошо, отец. — сказал Майтимо, посмотрев в серые глаза. — Но я начну привыкать как-нибудь в другой раз. Приятного аппетита! По лицу Феанаро пробежала тень, еще быстрее Майтимо понял, что совершил ошибку, ответив так небрежно. — Пойду, посмотрю… — попытался он исправиться. — Вещи можно уложить теснее и взять еще что-нибудь легкое. — Останься — голос отца заставил его остановиться перед выходом. — Просто отдохни. — Пусть идет. — сказал Тьелко. — От его кислой физиономии еда раньше срока стухнет. Удивительный случай, когда их с Тьелко желания совпали. Но Феанаро даже не повел ухом. Майтимо почувствовал на себе тот взгляд отца, который обычно ставил точку в их разногласиях. Было в нем и требование, и ласка, и мольба. — Я принесу ароматные травы и брошу в жаровню. — сдался он. — В трюме приятно пахло, они должны быть там.