Альквалондис. Жемчуг и пепел.

***

Майтимо спустился на жилую палубу и прошел вглубь коридора шириной в пять локтей. По обе стороны тянулись галереи дверей, расположенные в шахматном порядке. Скрип под ногами резал по ушам, заставляя напрячься все мышцы, идти медленнее и шаги делать короче. Но как бы Майтимо ни старался, казалось, пол вот-вот рухнет под ним. «Как на этом корыте вообще можно куда-то добраться?» Доска под ногой, будто в ответ, резко хрустнула. Майтимо замер, подняв руки в примирительном жесте: «Я хотел сказать, что этот изящный челн больше подходит для прогулок влюбленных». Хотя Майтимо больше ценил практичность, в красоте судну нельзя было отказать. Двери серебрились изображениями ажурных водорослей, неведомых морских животных и птиц; разглядывая русалок, Майтимо задержался: они игриво подмигивали, чешуя переливалась перламутром, а груди были до бесстыдства настоящие, у одной — округлые, как половинки дыни, у другой — вздернутые, как морская волна, а у третьей такие большие, что Майтимо сомневался, не был ли это плод фантазии мастера. Казалось, русалки смотрят на него дерзко и пристально, нисколько не смущаясь своей наготы, провожают взглядом. Пожалуй, для Тьелко эти красавицы станут личным проклятьем, плыть, судя по приблизительным расчетам, не меньше месяца по счету Древ. Ещё раз невольно оглянувшись на морских дев, он открыл дверь, на которой красовался перламутровый лебедь. Перед Майтимо предстала просторная комната, светлая, как и все, что он видел на этом судне. Сквозь небольшие окна лился, размытый из-за тумана, звездный свет, наполняя сумерки тусклым сиянием. Пахло здесь просто чудесно, но крик несносных чаек был громче. Майтимо затеплил несколько настенных светильников. Их мягкий свет еще более проявил нежное убранство из пенного кружев и перламутра. Чем глубже Майтимо проходил, тем сильнее ворчали половицы и скрежетали по его нервам, хоть пушистые ковры и пытались сглаживать их недовольство. В нерешительности Майтимо остановился посередине комнаты. Взгляд привлекала кровать под сенью легкого, словно туман, кисейного полога. Не огромная, но достаточная, чтобы уютно уснуть среди подушек, вышитых шелком и жемчугом. В последний раз его голова касалась подушки в Тирионе. Но сможет ли Майтимо еще когда-нибудь сомкнуть глаза? Рядом стоял стол и ткацкий станок. Сундуки и шкатулки разных размеров, но все на один лад тускло мерцали перламутром и серебром. На столе лежала незаконченная работа, заправленная в пяльцы. Подняв их, Майтимо увидел, что это туника или платье для кого-то — хрупкого сложения или для подростка. Не иначе, благоуханный аромат исподволь расслаблял его тело, Майтимо будто проваливался в другой мир, без крови, необходимости убивать эльдар, чтобы забрать их вещи. Может он пришёл на чей-то праздник, где заплутал и вошел в личные покои хозяев, и любопытство оказалось сильнее неловкости. Явь и греза пестрели перед нлазами цветными кристаллами и кружевами, затейливыми, как морские водоросли. Майтимо, будто чужое, слышал свое дыхание, лоб был тяжелым и горячим. Тело, казалось, стало каким-то непослушным и налитым железом. Кровать будто сама прыгнула на Майтимо, он стянул сорога, расстегнул и отшвырнул пояс, слыша глухой удар клинка и к нажала о ковер. Он обнял мягкую подушку и закрыл глаза. Ещё никогда Майтимо не чувствовал подобного — почти удовольствия от того, что тело, только что свинцовое, делается легче перышка. Подушка пахла приятно, но он не смог определить ни трав ни цветов, составляющих тонкий манящий аромат. Проблема была в ушах. Резкие крики женщин или чаек врезались глубоко в голову. Может, среди них был голос той, что не успела вышить тунику… Закрыв уши руками, он мечтал хотя бы на время забыться сном, но чайки… , кружева под ним, эта странная легкость в теле, аромат, заставляли его думать о деве, чей невинный сон оберегала эта колыбель Лориэна. «Прости, — прошептал он. — Позволь мне уснуть в твоей постели…». Его желание исполнилось, но не к добру. Свист клинка разрезал воздух. По предплечью от рукояти клинка передалось ощущение пронзаемой плоти. Стон. Боль угасающего взгляда. Тёплые брызги на лице, на губах. Соль? Море? Нет, кровь. Кровь тэлери. Кажется, собственные внутренности просятся наружу. Воздух в груди стеклянную в стеклянную крошку. Но взгляды подданных, соратников, друзей, отца — от них не ускользнёт малейшее сомнение. Майтимо подавил тошнотный позыв и краем глаза приметил лучника телери, положившего стрелу на тетиву, в следующий миг рукоять его клинка торчала из горла моряка с остекленевшими глазами. — Да Вот он, здесь! — крикнул Тьелкормо. Кровавая дымка одёрнулась, и Майтимо благословил звонкий голос брата, что вырвал его из кошмара в обитель белых кружев, жемчуга и перламутра. Тьелко рыскал по комнате, заглядывал в сундуки, хлопал дверцами и уже успел начать раздражать, как собачья шерсть в белье. — А здесь миленько! Нэльо, давай поменяемся! Эта каюта мне больше подходит. — Он подкинул пяльцы, поймал их и зарылся носом в белый шелк со стоном, закрыв глаза. — Ммм… пахнет хорошенькой тэлерийской девой. — Думал, тебе Ириссэ по сердцу. После Оромэ, ясное дело… — услышал свой голос Майтимо как через вату в ушах. — Я не отказываюсь от Ириссэ. Но охотника всегда манит новый след. — Тьеко уложил платье на плечо и погладил его нарочито чувственно. — Что это с тобой? Весь мокрый и бледный. Телерийская рыбина ядовитым плавником задела? Майтимо не тронула братская забота. Он встал, пошатываясь, отлепил влажную тунику от груди, стер пот со лба, и поискал, чем промочить горло, но ничего похожего на сосуд хорошего мирувора в девичей спальне не находилось. — Новый след манит плохо обученного пса, Тьелко. Его мутило, а сравнение дев со зверьем только усиливало желание поскорее добраться до уборной. Он не мог понять, прикрывается ли Тьеко веселым равнодушием, или действительно, брату все одно с охотой или игрой. — Да что ты знаешь об охоте? — усмехнулся тот и плюхнулся на кровать. — Хотя постой… — протянул он и воздел палец вверх. — Ты даже курицу ни разу не зарезал. Получается, сразу с квенди начал. Тала-ант! — Убирайся, Тьелко… — сказал Майтимо, понизив голос. — Эта комната — отныне моя. Он открыл дверь, намереваясь выпнуть брата. И остановился. На пороге стоял Феанаро. — Нужно поговорить, Нельо. Огни настенных ламп затрепетали. Движение Феанаро всегда завораживало Майтимо своей точностью и плавностью. Даже пол под ногами отца лишь жалобно поскуливал, а не ворчал, как под Майтимо. Они поднялись на палубу и в нос опять ударил запах крови. Кожа Майтимо была и так липкой после тяжкого сна, а тут еще влажный воздух. Соль на губах. Мерзость. — Ты скверно выглядишь, Нельо, — сказал Феанаро, вглядываясь в туманный сумрак, разбеленный звездным светом. — Знаю. Прости. — В штульце есть недурной механизм, он превращает любую воду в пресную и чистую. Думаю, Ауле подсобил или кто из наших. Сами рыбаки до такого бы не додумались. — А скоро мы отчаливаем? Я бы предпочёл помыться в озере. — Сейчас не время для прогулок по Альквалондэ. Оставайся на судне, Нельяфинвэ. — Тебя что-то беспокоит? — спросил Майтимо, взглянув на точеный профиль отца. — Чем больше ждем, тем больше возникает глупых вопросов, — обернулся он, — но, с эдаким штилем, мы будем в лучшем случае плестись за пешими. А глупые птицы разлетелись! Последнюю фразу подхватило, не весть откуда взявшееся, эхо. — Ясное дело. Я бы тоже улетел… То есть, — осекся Майтимо и, встретив настороженный взгляд отца, собрался и сжал кулаки. — Я имел в виду… если бы я был птицей. Отец молча смотрел вдаль, его черты заострились. Это не хороший признак. — А где тот скользкий тип, Саэриль? — продолжил Майтимо, надеясь увести разговор в другую сторону. — Он с нами плыть хотел, разве нет? Может, он знает, как заставить судно двигаться быстрее без лебедей и ветра? — Его знание ушло вместе с ним к Мандосу. — выпрямился Феанаро. — Судьба его предала, как он предал Ольвэ. «Там ему самое место, — подумал Майтимо. — Рядом с этим предателем все время хотелось помыться» — О чем ты думаешь? — спросил отец. — О том, что после знакомства с этим моряком я с подозрением присматриваюсь к своей дружине. — Правда? Из-за этого ты мокрый, как загнанный меарас? Майтимо почувствовал, что угодил в сеть. Он не знал, что ответить, будто сон всё продолжался и неподвластен его воле. — Думаешь, я не понимаю, что с тобой происходит, Нельо? — повернулся к нему отец. — По-твоему, я жесток? Майтимо выдержал взгляд, но голос дрогнул. — Я просто хочу отдохнуть. Скоро пройдет. — Не пытайся скрывать от меня правду. В тебе говорит милосердие Нерданель. — отец убрал с лица прядь волос, которую Майтимо перестал замечать. — Знаю, ты не привык к запаху крови, и он поколебал твою уверенность. Тебя терзает вина, ты не можешь смириться с тем, что отнял жизнь у родичей. — Да, отец. — Майтимо не в первый раз был удивлен чуткостью Феанаро. «Как должно быть ему трудно осознавать всю боль и несправедливость, но принимать тяжелые решения, потому что кто-то должен их принять и нести всю ответственность. Таков истинный король». — Ты ведь, как твоя мать, считаешь, что жизнь эльдар бесценна? Но послушай меня… Мы привыкли жить в искусственном саду, где валар давали нам все. Или, как оказалось, почти все. Для нас в Валиноре ничего не имело цены, мы купались в изобилии, мы щедро бросали самоцветы под ноги нашим друзьям и рассыпали на садовых дорожках. Но жизнь жестока в самой своей сути. Даже в Валиноре Оромэ и твой брат охотились на зверей. И не от пустоты в животе, как ты мог заметить? Скоро ты поймешь, что отнять чью-то жизнь, будь то товарищ, схвативший стрелу вместо тебя, олень, что стал пищей для твоего тела, или вся твоя дружина, павшая в бою, чтобы ты выжил — все это закон Арды. Выйдя за пределы воли Валар, мы лишились и их даров, а потому теперь все имеет цену: еда, кров, плоды нашего труда и даже сама жизнь. Но дороже всего, мой первенец — свобода. Свобода выбирать. Благодаря лицемерию валар, нам пришлось дорого заплатить за нее. Ты беспокоишься о невинных тэлери? Пусть беспокоятся стихии. На них кровь моряков. — указал он в сторону набережной. — Если бы Манвэ был мудрее и скромнее, нам не пришлось бы платить такую цену за свободу самим выбирать, куда идти, за свободу самим бороться с Врагом, от которого он не смог защитить не только всю Арду, дарованную ему на попечение Илуватаром, но даже свой крохотный островок, трусливо спрятанный среди бездны. Мы были любимой домашней скотиной. — эту фразу Феанаро проговорил, сильно понизив голос. — И заплатили жизнями телери за свободу и правду. Если придет черёд наших, в долгу не останемся. Только так мы вернем себе дары Создателя, предназначенные нам, его детям, от сотворения Эа. И мы свергнем Моргота, раз Манве не хочет пачкать свои белые руки. Майтимо смотрел на отца в ореоле сияния, на его величие, будто не эльдо был перед ним, но один из предвечных Айнур. Ни один самый искусный музыкальный инструмент, ни одна птичья трель не сравнилась бы с мелодией его голоса. И слова его были отлиты из золота. Майтимо взял руку отца и приложил к своему лбу. Нет большего счастья, чем быть первым сыном Феанаро. — Я всегда буду с тобой, отец. Феанаро обнял его за плечи теплыми руками, привлек к себе. — Я говорил, что ты похож на свою мать. Но ты взял от нее только самое лучшее. Майтимо резанули эти слова, однако судить отца он не мог, матушка сама оставила его. И Майтимо не допустит, чтобы разочарование Феанаро повторилось еще и по его вине. — Скучаешь по ней? — вырвалось у него. Феанаро долго не отвечал. Крики чаек отмерял тишину, а Майтимо все более корил себя за глупый вопрос. Но наконец отец сказал: — Любовь имеет значение лишь для продолжения рода. И я полностью доволен. — Феанаро улыбнулся, ему-то не было равных в отцовстве. Но Майтимо, хотя сам не встретил любовь всей жизни, всегда думал, что относиться к единению двоих лишь с практическим подходом деторождения — то же самое, что ценить скульптуру в качестве вешалки для одежды. Кано называл его романтиком, но Майтимо исходил только из практичности. Детей можно делать и без любви, гипотетически, чем и занимаются животные. Даже лебеди, которые всю жизнь растят птенцов с одним и тем же партнёром, легко создают потомство с другими. — Ты бы видел свое лицо. — гулко рассмеялся Феанаро, толкнув его плечом. — Ладно, в твоем возрасте я тоже считал иначе. Но если и было время для любви, оно отныне закончилось, Нельяфинвэ. Для всех. Ну хоть в этом была радость. А то изобретать причины для отказа очередной, предложенной отцом, невесте, так, чтобы не уронить женскую гордость, у Майтимо получалось все хуже. — Так что будем делать с ветром и лебедями? Может, птицы прилетят на зерно? Или что еще они любят, но не могут поесть на озере? Лицо Феанаро потеряло живость и вновь стало каменным. — Говорят, они слетаются на зов особой песни. — И лучший голос Валинора для этого не годится? — спросил Майтимо, чувствуя подвох. — Макалаурэ нам не поможет. Голос нужен девичий, — сказал отец и поджал губы прежде чем продолжить. — И непременно из рода Ольвэ. Скверно. Очень скверно. — ударил он кулаком по планширу. Мгла совсем затянула звезды. На берегу кое-где горели скупые огни. Чайки, наконец, угомонились. А нолдор ждали знака своего предводителя. И попутного ветра.