Заунылая

Предыстории… Юнги никогда не любил предыстории, потому что толком не знал, когда всё начинается, с какого момента, и где была точка невозврата. Ему сразу самый сок подавай, суть, спутывай описание в кашу, и разбирайтесь, как хотите, главное, что он всё сказал, душу излил и довольный собой ушел курить на балкон. Ему вода не нужна, но вот прямо сейчас может она и немного так жизненно необходима… Может хоть тогда Юнги с этого дна бы всплыл. С детства начинать бесполезно. Детство это псевдосчастье и псевдо хорошо, когда совсем ещё не знаешь о жестоком мире, но осталось тебе жить в неведении год-другой. Детство у него было приемлемым, чего уж там. Отрочество — вот это уже интереснее, но ненамного. Наверное, тогда Юнги начал любить музыку, и вроде на одиннадцатый день рождения родители купили гитару… Или тринадцатый… Не суть важно. Вроде как раз тогда отец посмеялся с его мечты стать музыкантом. Ядовито так посмеялся и ткнул пальцем в свой красный диплом юриста так выразительно, словно будущее сыну указал. Но Юнги был немного другого мнения. После школы он вроде сбежал из дома. Почему так много неопределенности? Да потому что Юнги свою ту прошлую и далёкую жизнь не особо помнит, да и не хочет вспоминать. Юность. Эта пора для Юнги и началась с того самого пресловутого дна. Когда ещё глубже вроде некуда, но постоянно продолжаешь проваливаться и удивляться. Именно тогда парень понял, что его родители и та самая далёкая жизнь были маленьким островом, удерживающим его на поверхности. Но он сам сиганул и камнем вниз… Ну и как бы вроде не смертельно. И да, опять неопределенность, потому что хрен пойми, жив ты или уже почти нет. Он преспокойно лежал на дне, свернувшись в обнимку со старой затертой гитарой, и даже палочкой в него потыкать было некому, чтобы проверить насколько плохо дело. До недавних пор… С приходом в его жизнь рыжего, как чищеная морковка, мальчишки Пак Чимина вокруг Юнги начали скапливаться люди, такие же брошенные, самодостаточные (ха-ха), такие же, которые на дне. Чимин подошёл к нему после выступления Юнги в каком-то развалюшном придорожном баре и: «Приятель, классная гитара. Мы тут с моим парнем тоже играем». Часть «с моим парнем» неслабо ударила Юнги в голову, но тот ж не гомофоб, пофиг просто, да и лень разводить тут всякое. Никто не знает, как так вышло, но Юнги поплёлся за Чимином к чёрному входу, а там ещё брели где-то с километр по какому-то пустырю, пока до моста не дошли. Под большим мостом через реку и было то самое дно. Если раньше это слово представлялось смутно у Юнги в голове, то сейчас оно перед глазами, дышащее весёлым отчаянием на грани безумия и наполненное какими-то почти в дупель пьяными людьми, а может они трезвые, просто выглядят так. Так, как Юнги, вот точь в точь. Поют заунылые песни под гитару и, о боже, саксофон, качаются, танцуют, смеются и выглядят больше как пляшущие тени, но не люди. Юнги отлично вписывается, особенно со своими выбеленными волосами и такой же бледной кожей. Он сливается со штукатуркой. В бочке по центру этого дна горит огонь, нифига не согревает, но вроде как от одного его вида теплее становится. И кто бы знал, что тут эти люди делают и почему веселые, но Юнги даже прикалывает. А потом Чимин ведёт его знакомиться. Тот, что играл на саксофоне, отзывается на Тэ, прикольный, но странный какой-то, смачно целует Чимина в губы прямо перед лицом Юнги и приветливо пожимает новенькому руку, не обращая внимания на его скисшее вмиг лицо. У Тэхёна улыбка смешная и глупая, волосы тёмно-русые с бледно-зелёными прядями то тут, то там, на мох похоже. Тэхён выше Юнги и плотнее намного, настроение скачет как на американских горках, но Чимину, который ранимый меланхолик в душе и вообще няшка-скромняшка, вроде как нормально с ним (ну и совет, да любовь, все дела). История знакомства у этих двоих под стать. Метро, шляпа, музыкальный инструмент, и вроде как с первого взгляда и с крупной купюры, наверное, у них надолго. Чимина, кстати, вроде с академии искусств выперли, но Юнги не спрашивал, вернее не запоминал, да и у Тэхёна нечто подобное, косяк по жизни, с родителями разругался… и по наклонной. Тот, что другой с гитарой, — Ким Сокджин, все просто до «Джин» сокращают, так веселее. Тот, что из волшебной лампы, только не синий — объясняли странную шутку Юнги, а тот почему-то сразу про алкоголь подумал. Сокджин пьяным не выглядит, он дофига серьёзный, и Юнги наверняка с ним бы ближе всех сдружился, если бы не принцесса, сидящая в этом широкоплечем парне, который тут похоже старше их всех. Ну, а ещё он заботливый и хавчик таскает иногда, вроде в ресторане работает поваром. Только вот что тут он забыл под мостом на дне, что облюбовали существа низшие, не ясно никому, кроме самого Сокджина, но он, если спросить, не расскажет и закидает дурацкими шутками. А взгляд у него всё равно серьёзный слишком. Ким Намджун оказывается самым бесполезным членом сего круга избранных. На гитаре не играет, саксофона, как огня, боится, не танцует, потому что тот ещё Буратино ломаное-переломанное, не поет, боже упаси, стихи пишет, но не читает — стесняется он… перед кем-то кроме себя и собаки своей, что у ног дрыхнет. Дворняжка, и тоже отсюда… Из-под моста. К Намджуну прибилась, а тот и забрал, Другом кличет, на большее фантазии не хватило. Друг, кстати, с появлением Сокджина потолстел килограмма на три, как и все обитатели подмостья. Нет, вы не подумайте, эта честная компания и остальные, изредка проходившие мимо люди-тени, здесь не живут. Так, просто собираются иногда поболтать, да поделиться мнимой атмосферой нужности и веселья. В такие моменты забывалось всё, особенно плохое. Поэтому Юнги прикипел к обитателям подмостья и к самому этому месту, влился в основную компанию. Правда от однополой парочки, что милуется часто на диване, который кто-то из «захожих» притащил неизвестно откуда, как и пару чуть подранных кресел, парня частенько передёргивает. Но вскоре и к ним Юнги привык. Людям вообще свойственно… привыкать. Сокджин ему авторитет вроде, а вроде и мамка, Чимин — мелкий братишка, тискать и сгорать под испепеляющим взглядом Тэхёна, а Намджун — непутевый кореш, который за песни свои душу продаст. Так вот, Мин Юнги облепили людьми со всех сторон, и провалился по самые гланды, то самое дно пробив. Но отчего-то дышать стало чуть легче. Он такой не один, и теперь его всегда ждут. Здесь. В подмостье. Но! Всё снова пошло не так. Не то чтобы не по плану, плана у Юнги никогда не было, иначе он не оказался бы здесь и уж точно не пошёл бы за незнакомым рыжим парнем. Просто не так, сдвинулось, сломалось, вздрогнуло и искривилось. Называйте, как хотите. Проще говоря, Пак Чимин за ручку привёл ещё одного, как это… потерянного, вот. Юнги в тот день пришел в подмостье вторым, первыми был Намджун и Друг, что радостно плескался в реке, холодно, но дворовым в принципе нипочём. Намджун и Юнги тоже как бы дворовые, но тепла хочется чуточку больше, чем пафосного холода, независимости и самопознания. Холод — это тот ещё зверь, из Юнги человеческое вытягивает. После в подмостье подтянулись знакомые лица, кто откуда. Ну и Джин с ними. А затем лениво и сонно Тэхён. Кто-то, благодетель не иначе, прикатил фургон, разбитый правда, но изнутри вполне комфортный, так и оставил, народ даже внимание не сразу обратил на новое убежище. Юнги уже начинал затягивать свою фирменную заунылую, настроив себе и Сокджину гитары на вкус, как вдруг в до невозможного сером небе дождливой осени появилось яркое солнце. А нет, показалось. Пак Чимин это самое солнце за руку привёл. И руки бы мелкому за такое оторвать! Он яркость в обитель теней привёл, солнце на дно спустил! «Как ты мог, грешник, такое натворить?» — думал тогда Юнги, а сам щурится, потому что ну. Больно. — Это Хоуп! — даже слишком радостно для своей врождённой меланхолии представил новенького Чимин, вызывая у всех улыбки, кроме Тэхёна, который ревностью захлёбывался и ногти кусал. Юнги серьёзно за жизнь Чимина переживал иногда. — Типа надежда? Миле-енько… — протянул Джин, а затем вернулся к гитаре и перебору, от последовательности которого у него уже начинали болеть пальцы и вскипал мозг. — А я тогда Сахар. — не выдержал Юнги и посмотрел незнакомцу в глаза с каким-то вызовом, но смехом в голосе. Намджун прыснул в кулак. Да, все здесь были в курсе псевдонима Юнги, который обычно путали со словом «сахар». — Сахар? — удивился Хоуп, неловко искривив губы в полуулыбке. — Ну не то чтобы прямо сахар. Просто как слышится, так и пишется, но всем в принципе пофиг. — Юнги пожал плечами, а Намджун уже ухохатывался, неуклюже чертя что-то в своем блокноте. — Шуга я. Ну, а вообще… Мин Юнги. — Ну, а я тогда Чон Хосок. — Как много имён, — буркнул Джин. Чимин кивнул Юнги и поспешил представить всех остальных, подхватывая Хосока под руку. Намджун радушно принял новенького, Сокджин ни так, ни сяк, — ещё один голодный рот. Тэхён отнесся терпимо, не упустив возможности по-хозяйски обнять Чимина за талию. Остальные дружелюбно махнули в ответ на хосочье приветствие. Юнги сам себе удивлялся. Тихо перебирал гитарные струны и взгляда от солнечного парня не сводил.  — А чё ты тут забыл-то?! Хосок не услышал, и хорошо, наверное. Не понял бы. Юнги злится внезапно для себя, ему порой лень даже эмоции проявлять, а тут и стараться не надо — раздражение так и прёт. Словно на его территорию какую-то чужую и ненужную ему вещь подкинули. Юнги фыркает и шарахается, но впервые за все время своего обитания в подмостье слушает чью-то историю от начала и до конца. Он слушает голос Хосока, касается кончиками пальцев струн, издавая лёгкие вибрации, словно пытаясь найти тональность и аккорд, что сумеет хотя бы приблизительно повторить ноты, вырывающиеся изо рта этого парня. И ладно странного и временами истеричного Тэхёна с его меланхоличным Чимином, ладно Намджуна, вечно страдающего по музе, ладно, в конце концов, Сокджина — та ещё приблуда, зачем он такой со своей неловкой заботой и опекунством. Но простите. При чем тут Хосок? Со своей улыбкой, энергией, и «вроде все хорошо, сидим на помойке — ничего страшного, а я даже и не заметил, вот это да». Откуда здесь Хосок с хорошим образованием, богатыми и любящими родителями и хорошим фундаментом для строительства своего будущего, когда остальные в этом самом фундаменте давно замурованы. Вот откуда он такой и зачем он здесь. Идеальный мальчик бесит и идеальность эту хочется подпортить из вредности и капризного «почему у него есть все, а у меня — ничего». А потом такое неловкое с его стороны: «Юнги, на самом деле я слышал, как ты играешь в том баре». И простите… откуда Хосок в том клоповнике был?! — Что ты, бля, там делал?! — повторил Юнги, вызывая у остальных лёгкое замешательство столь резкой сменой настроения; даже Тэхён изогнул бровь. Хосок на этот раз услышал, поджал губы и нервно посмеялся. Юнги услышал нужные ноты. Разбитый. Хосок разбитый и тоже особо никому, как и он сам, ненужный. Именно поэтому его привёл Чимин за руку, а под ногами у мальчика по имени Хоуп не сухие листья хрустели, а собственное разбитое сердце. И нифига он не весёлый, он прячется, шифруется так умело, что Юнги за чужого принял, а потом, принюхавшись, как собака, понял — свой, такой же. Но актерскому таланту мысленно поаплодировал. Юнги от его этой вымученной улыбки отворачивается и глаза закрывает. Подмостье наполняют ясные только самому Мин Юнги звуки гитары, одинокая грустная мелодия, которую принес с собой Чон Хосок. Все замолкают. Джин откладывает свой инструмент в сторону и подпирает руками голову, вслушиваясь. Тени плясать перестали, расселись по углам, убаюканные вибрацией шести струн. К Намджуну пришло мимолетное вдохновение, и парень тоже затих с Другом, что свернулся у его ног. Тэхён подошёл к Чимину, обнимая его со спины и укладывая подбородок на плечо, они слушали и молчали каждый о своем. Хосок смотрел на Юнги, на его закрытые веки и дрожащие ресницы, на нахмуренные брови, белые волосы и длинные пальцы, перебирающие струны гитары, на боку которой корявым подчерком Намджуна было написано «за жизнь». У Хосока внутри что-то снова надламывается, а мелодия до боли знакомая, почти родная… так его душа временами от боли стонет, а Юнги смог это услышать. Хосок на дне и здесь ему теплее, чем в золотой клетке под опекой родителей и пред лицом блистательного будущего. В подмостье надежда обживается и решает остаться, никто и не против. Может её и не хватало здесь это промерзлой осенью…