Заунылая

С зимой приходят не только морозы. В этом Юнги лично убеждается. Тени из подмостья разбредаются, потому что холодно невыносимо и в бочку с огнем хочется прыгнуть все сильнее — обледенелые кости отогреть. Юнги перестает туда по привычке ходить одним из последних, но не из самых холодоустойчивых. Как-то ещё в начале декабря, когда погода была терпимой, а снег казался красивым и вообще чудо, Намджун со слезами на глазах рассказал, что Друг отравился чем-то химическим для крыс. Грустно. Юнги и самому как-то хотелось отравиться, только вот не вышло с этим ничего. Ещё через пару дней в подмостье появился парень по имени Чон Чонгук. Он прибился к Намджуну раненым псом, а тот привычно взял и принял его, как зверушку. Может его Друг сильно зацепил, и после смерти его Намджуну совсем тошно стало. Не понятно. Только вот Чонгук теперь от старшего не отходит, во всем слушается и видит авторитет. Юнги думает, что этот пацан совсем ещё мелкий, но про возраст спросить не решается — это не его история, это проблема Намджуна и его большого сердца. Чонгук, кстати, очень на Друга похож, насколько может быть похож человек с собакой. Он такой же тихий, мирный и скромный. Не говорит ничего кроме «привет», «нормально», «пошли домой, Джун». Уж не знает Юнги, какое там у них «домой», может соседи, может родственники, черт разберёт. Факт один — на дне, неизменно, и надеются, что не навечно. Кстати о надежде. Не знает Юнги, когда в его темное дно начали лучи света пробиваться. В подмостье всегда тепло душе было, в квартире — холодно, запах паленого кофе и сучьего одиночества. Тебе уже за двадцать, а ничего не меняется. Дно. Как-то ближе к январю, ближе к тому, когда Хосок влился в компанию полностью, продолжая так или иначе странным образом из неё выделяться, как маленький отшлифованный бриллиант среди серых камней, Юнги понял, что и не особо-то хочет на эту поверхность. В подмостье поселилась надежда. Надежда эта пришла с тем, что Чимин вновь вернулся к попыткам получить высшее, Тэхён разобрался со своими тараканами, родителями, гомофобией и саксофоном, вроде работу нашёл и, о чудо, они с рыжим съехались. Съехались сразу после того, как Юнги случайно застал их за неприличным в подмостье, в том самом фургоне, что притащили ещё осенью. Место, где Мин любил спать, было жестоко осквернено двумя ненасытными свиньями. Фу такими быть, и крику было много в тот день, как и смущения, как и смеха. Намджун двигается к поверхности медленно, но верно. Его песни даже покупали пару раз за неплохие деньги, и имя его тоже набирает себестоимость. Чонгук у Намджуна все так же за левым плечом, и Юнги понимает, в чём у этих двоих дело — муза. Ну и щепотка надежды. Хосок, оказывается, знает много риелторов и дешёвых квартир, а так же смыслит в лирике, и мироощущения у них с Намджуном похожи издали, если левый глаз закрыть и чуть наклонить голову. Сокджин же вообще не движется, он в подмостье что-то вроде духовного наставника — приходи за советом. Но и его благословенная надежда касается рукой. Хосок очень ему настроение поднимает и придает сил, а ещё чертов Хосок умеет на гитаре играть и вдалбливает-таки Джину в голову, как правильно играть тот дурацкий перебор. И спасибо, Хоупу, а то у всех уже кровь из ушей. К Юнги надежда так и не приходит. Ну, вернее пытается, да вот только парень его не пускает, то есть ее не пускает… Да и Хосока, в общем, тоже нет. Короче Юнги запутался. И боится не выпутаться и все играет ту заунылую в подмостье, пока не наступают лютые морозы и не уходят все, даже Намджун и его муза Чонгук. Тогда, придя в свою квартиру, Юнги понимает — вот оно, настоящее дно, одинокое и обшарпанное, как и его любимая гитара. Стало так тоскливо, что казалось, парень не доживёт до весны, а там бы с первыми ручьями — подмостье. Юнги же не был уверен в том, а будут ли его ждать и в этот раз, ведь дура-надежда вытеснила самых-самых дремучих и потерянных, подарив им свет. Юнги снова боялся остаться один и в самые холодные вечера грелся воспоминаниями об улыбке Хосока, она самая теплая была и неповторимая. Хотелось прикоснуться, хотелось и себе немного надежды оттяпать, а лучше всю. Но ведь гнал от себя раньше. Теперь мучайся, как всю жизнь мучился. И Юнги пугает эта его недосказанность с самим собой и своими чувствами. Денег хватает только на ужины. Ну как ужины… Сигареты, что-то, что быстро заваривается, и все тот же палёный кофе, который вообще кажется никогда не кончается и стоит на полке с незапамятных времён. Телек мысли не глушит, вообще ничего мысли не глушит, и Юнги впервые в жизни осознает насколько осязаемым бывает одиночество и холод, который призраком бродит по его квартире, наступая владельцу на пятки, пробираясь липкими пальцами под сотые слои одежды. Юнги смиряется с тем, что зиму придется существовать в одиночку. Раньше тоже так было, но… Ощутив тёплое и давно позабытое семейное там, в подмостье, стало совсем тоскливо с декабрем это терять. Юнги хочет увидеть весну, но почему-то боится, что и это его маленькое желание никто не осуществит. Как-то, бессмысленно блукая по городу, Юнги увидел Тэхёна и Чимина. Они сидели в кафе вдвоём и выглядели совсем не как люди, которые на дне. Юнги даже улыбнулся, но прошёл мимо, они там, на поверхности, в тепле и вдвоем, Юнги по другую совершенно противоположную сторону. А всему виной гребаная надежда, которая все испортила. Чимин прервал разговор и уставился проходящему парню в спину. Тэхён тоже замолчал, увидев странную перемену в лице возлюбленного. — Что там? — Тэхён повернулся, но Чимин лишь покачал головой, заметно погрустнев. — Да так, показалось, — ему не хватает подмостья и тепла горящей бочки, улыбок друзей и ворчливого Мин Юнги. — Не кисни. Скоро рождество. — Тэхён берет его за руку и переплетает пальцы. Чимин коротко улыбается и кивает. Юнги чихает, пару раз поскальзывается по пути, но возвращается в квартиру относительно целым, если не считать, что внутри у парня всё вдребезги. Терпимо и даже приветливо отвечает на объятия холода и одиночества, они теперь извечные соседи, и идёт спать, даже без ужина. Как ни странно, Юнги снится Чон Хосок, то самое яблоко мирного раздора в подмостье. Ему снится, как Хоуп снуёт туда-сюда, помогая здешним теням-обитателям, и в такие моменты он казался заботливее, чем Сокджин, вызывал у всех улыбку, даже у хмурого Мин Юнги, бренчащего свою ещё более заунылую. В душу Хосоку он больше не лез, да и свою на струны никогда не переносил, это личное всё-таки. Это даже не столько сон был, сколько воспоминания о минувшей осени. Из приятного сна вырывает неприятный стук в дверь. И какого черта, он же вроде уже платил за свою берлогу в этом месяце. Но подняться всё равно приходится. Хосок стоит на пороге, окоченевший. И несёт от него, как от пепельницы Юнги и чуть алкоголя сверху. Выглядит таким забито виноватым, что внутри что-то скулит и поджимается. Юнги не знает почему, но делает шаг в сторону и жестом приглашает войти. Может спугнуть не хочет и «заходи, раз уж припёрся и каким-то чудом отыскал мою берлогу». Хосок приходит, потому что в подмостье из-за зимы и надежды пусто, а в квартире Юнги дно ещё глубже, чем было там. Это Мин понимает сразу, ну и в принципе соглашается с ним. Хоуп не в квартиру Юнги проходит, а в его сердце, и не сейчас, когда декабрь, а тогда, ещё в октябре. Хосок молча на Юнги смотрит, а потом вздыхает и утыкается ему в плечо «не гони меня». А Юнги интересно становится, сколько Хосок скурил сигарет и сколько выпил перед его подъездом, чтобы подняться сюда и такое вот сказать. К Мин Юнги надежда не только пришла, но и в черепную коробку постучалась. У Хосока что-то в семье случилось, но Юнги опять не слушает, а может надо бы. Он не слушает, но слышит нутром, где-то глубоко, поэтому успокаивающе гладит парня по лопаткам и тащит внутрь. Как-то в разы теплее становится… Утешать Хосока непривычно и неловко немного, потому что обычно это его работа была. Но Хосоку слов не надо, просто достаточно молчания Юнги, именно его. — Сыграешь что-нибудь? — спрашивает Хосок после того, как они на двоих опрокинули бутылку чего-то крепкого, что принес с собой младший вместе с едой. — Давненько я не играл… Юнги поднимается и уходит в комнату, сопровождаемый тяжёлым взглядом. Хосок следом плетётся. Юнги любовно осматривает инструмент, оглаживает бока с полупившимся кое-где лаком и невесомо проводит пальцами по серебряным струнам. — Твою или мою? — усмехнувшись, спрашивает он. — Нашу, — Хосок смотрит мягко, но серьезно, куда-то в душу заглядывает. И Юнги бы сказал, что не любит парня именно из-за этого его взгляда, если бы это действительно была правда. Юнги не знает, почему Хосока не любит. Может оттого, что тот маски слишком яркие носит, а сам перебитый весь — живого места нет. — Хорошо… Юнги снова закрывает глаза, потому что никакой «нашей» не знает, вновь в душу за музыкой лезть придется, только кроме хосоковой души, ещё и в свою, и как-то умудриться объединить. Мелодия получается не заунылая, а отчаянно тоскливая и нежная. И это лучшее, что Юнги слышал и когда-либо играл. У Хосока по щекам слёзы уже совсем бесстыдно текут, но он улыбается так ярко, как не улыбается никто. И впервые Юнги видит его безо всяких масок и притворств. И что-то в груди от этого рвётся, как и рвётся третья струна под его пальцами. Мелодия от этого немного меняется и становится чуть мягче. А потом Хосок выдаёт такое пьяное и страшное: — Юнги, ты мне нравишься очень… И рвётся вторая струна — замолкает «наша» мягко печальная. И хочется от этой внезапной оглушающей тишины завизжать, закричать, оттолкнуть, но Юнги молчит. Молчит, потому что видит в Хосоке дно больше, чем в самом себе, и если совсем уж честно, то парня хочется вытащить, хорошенько встряхнуть, напоить горячим чаем, укутать в плед и сказать, что всё будет хорошо. Но, увы, это не работа для Юнги, это работа Сокджина, или, в конце концов, самого Хосока, но только не Юнги. Именно поэтому он не делает ничего, когда слышит эти слова, он не делает ничего, когда Хосок поднимается с пола на колени и опирается руками о диван, на котором сидит старший. Он даже ни о чем не думает, когда Хосок тянется ближе. Ничего, кроме неожиданного тепла, табака и соли не чувствует, когда чужие губы соприкасаются с собственными, а широкая ладонь зарывается в волосы на загривке. И можно было спихнуть на алкоголь, но только Юнги особо не пьян и вполне соображает, а Хосок не то чтобы когда-то был трезвым, и тут не только про алкоголь, тут ещё и про гнетущие чувства, которые пьянят и туманят мозг иногда не хуже спиртного. Юнги не хочет больше на дне оставаться, потому что там вот такие отчаянные черти водятся.