Заунылая

Предыстории… Хосок любил предыстории, считал, что в них кроется причина и основная беда, вирус, породивший дальнейшую череду событий, заставляющую гнить изнутри. Но сейчас почему-то к предысториям его не тянет совершенно, он них воротит уже и хочется чего-то сумбурного и скомканного, чтобы ближе к сути. Так вот вам суть. Хосок никогда проблемным ребёнком не был и в проблемы не влазил, но тут он вляпался конкретно, а как от этого дерьма отмыться — не знает. Осенним вечером, от скуки забредя в захолустный бар, он вляпался в Мин Юнги сильно. Вляпался в его пальцы на струнах, в его душу в звуках, в его глаза печальные такие, но живые. Живые настолько, что Хосоку о таких глазах лишь мечтать. И парень удивляется, как кто-то может выглядеть таким счастливым в подобном месте. Хосок чувствовал себя мотыльком, которого жестоко размазало по лобовому стеклу, только вот его размазало об совершенно незнакомого музыканта с вытравленными в белый волосами. А потом — судьба не иначе — старый школьный друг Пак Чимин привёл его в странную компанию, говорит, Хосоку в подмостье понравится, там есть кому дарить заботу и есть с кем поговорить. И каково же было удивление, когда Хосок столкнулся с теми самыми глазами, добрыми, молчаливыми и очень уставшими от жизни, если честно. Юнги его от себя гонял постоянно, мол, не нужно ему ничего от Хосока, агрессивным больше был и раздражительным, когда Хосок появлялся в поле зрения. А парень не понимал в чем дело, но все равно подсаживался ближе на диване, когда Мин затягивал на гитаре ту самую, и все замолкали, даже пробирающий до костей ветер стихал. Губы у Юнги холодные, но мягкие, тонкие запястья и ноги худые, голос хриплый, скрипучий, словно парень простыл, да так и не выздоровел за столько-то лет. Когда Хосок говорил «не гони меня», он надеялся, что Юнги прогонит, ещё и по хребту даст, чтоб в руки себя взял, тряпка, но. Квартира у него холодная, как и губы, диван скрипучий, как и голос. Хосок все хочет свалить на алкоголь, да не получается — с Юнги не прокатит, так что лучше уж как есть… «Ты мне нравишься очень». Юнги и тут не гонит и все ещё не ударил. Хосок путается окончательно, а губы у него все же теплее, чем казалось. Утром они просыпаются с нелепо переплетёнными конечностями, накрытые пледом. Голова Юнги где-то в лопатках Хосока, а руки — на его животе. Диван узкий; они тесно друг к другу спали. Холодно, никто вылазить не хочет, но как бы надо, потому что. Потому что просыпается Хосок с головной болью, а Юнги — с ноющей поясницей, и лучше бы не обсуждать и сделать вид, что не было. Но все же было, и уже назад никак, но и вперёд не двинуться — холодно. А на вопрос Хосока… — Ты как?.. Лишь короткое… — Хуёво… И… — Лучше бы я тебя выгнал нахуй вчера. Хосок до смешного нелепо улыбается и греет горячими ладонями руки Юнги на своем животе. — Прости. Мин тычется в теплую кожу между его лопаток носом и думает, что парня ненавидит. Но крепче прижимается. Уже тепло. Надежда, принесшая добрый раздор в подмостье, теперь, кажется, обосновывается и у Юнги в берлоге. Декабрь начинает ускоряться, и вроде появляется какой-никакой смысл в этом во всем. Появляется он каждый вечер с приходом Хосока, с его улыбкой виновато-скромной и уже не притворной, с теплом, что он приносит вместе с продуктами из круглосуточного, с вымученно спокойным взглядом Юнги и его заунылыми на новых серебряных струнах. Надежда грубо вышвыривает соседей Юнги — Холод и Одиночество — за дверь и, отряхнув руки, обнимает своих детей, укутывая теплым пледом и заслушиваясь песнями души. Хосок тоже играет, но гитара Юнги — неприкосновенное святилище, кладезь воспоминаний и давно ушедшей боли. Юнги не знает, что у них с Хосоком и как это обозвать, они не говорят о таком, они о чём угодно, но не о чувствах болтают, сидя на кухне с кофе, вкусным. Тот паленый Хосок по-хозяйски выбросил. Это единственное, что Юнги позволил сделать ему в своей берлоге по-хозяйски. А. Ещё кое-что… обнимается Хосок тоже как-то… собственнически, жадно, но бережно. Обнимается так, словно Юнги в себя вжать хочет. И всё повторяет свое извечное «нравишься», словно так и надо. Но поцелуи его горячие, руки, по телу блуждающие, жар разгоняют и отметают все сомнения и глупые мысли по поводу и без. Юнги вспоминает Чимина и Тэхёна и морщится, думая, что он тоже это самое, того… Но Хосок отвлекается, туманным взглядом в лицо заглядывает, дышит тяжело и спрашивает испуганно: — Что-то не так?.. И в такие моменты Юнги думает, что с Хосоком у них не как у Чимина с Тэхёном. С Хосоком у них запутанно страх как, сложно и не решено ничего ещё. Но всё чаще Мин ловит себя на мысли, что скучает по солнечному, когда Хосока нет. У них немного больное, у Хосока — зависимое, у Юнги — необходимое. Так почему бы нет. На дне уже никакие принципы не работают. Только с каждым днём Мин понимает, что постепенно начинает всплывать. И что самое странное — всплывает на поверхность он вместе с Хосоком. Эта глупая Надежда на будущее всё же вытаскивает его за шкирку из привычного омута. — У меня есть друг… — как-то утром начал Хосок, глядя на голую спину Юнги, который искал свой свитер, — Он держит довольно популярный клуб недалеко отсюда, приглашал меня выступить там… И если понравится, то продолжить играть по вечерам. Платят неплохо, больше чем неплохо. Да и выпивка за счёт заведения, — усмехается. — Рад за тебя, — Юнги снова в пол-уха слушает. Ну, хоть у кого-то все хорошо. — Так вот… Юнги, — настойчивее позвал Хосок, и парень удосужился все же обернуться, — Я все это, чтобы спросить… Не хочешь со мной выступить? И вот у Юнги из рук падает свитер и снова теряется, как теряется и сам парень от слов Хосока. Чертова надежда всегда бьёт по ребрам больно. В подмостье ещё его пинала. Хосока видимо неспроста Хоупом кличут. Он ведь и Чимину с универом помог, и Тэхёну с квартирой, и Джуну, и Сокджину, и ещё там кому-то, Юнги уже и со счета сбился. А сам Мин надежду ведь гнал постоянно, а она всё равно дотянулась и по рукам-ногам связала. — Соглашайся. Пожалуйста… Это, наверное, был первый раз, когда Юнги Хосока поцеловал первым, это, наверное, первый раз, когда Хосок сам себе позволил на что-то понадеяться. На любовь, к примеру. Хосок совсем немножко врёт. Врёт во благо, потому что иначе Юнги бы не согласился, это точно. Во-первых, Мин будет играть один, а во-вторых, там будет довольно известный продюсер, который вообще-то Хосоку дядя, но это тоже маленький секрет во благо. Юнги по любому будет недоволен, но парень уверен, что оно того стоит и что у Юнги блестящее будущее. Остаётся только надеяться, что маленькому человеку по имени Чон Хосок в этом будущем есть место. Юнги никогда не думал, что бывает больше одной жизни. Но оказалось, что бывает. Первая жизнь у него была ещё с родителями, вторая началась с того дня, когда он сбежал из дома, третья — когда Чимин за руку притащил его в подмостье, ну, а четвертая и самая последняя — в канун рождества. Этот день начался для Юнги непривычно холодно и тихо. Ведь обычно Хоуп с пугающей частотой просыпался с ним под боком или будил поцелуями, теплыми и мягкими. На холодильнике парень нашел записку с привычным каллиграфическим подчерком Хосока: «Юнги, появились срочные дела. Может, завтра увидимся, точно не знаю». С какого перепуга он вообще отчитывается? Юнги раздражённо фыркает и выкидывает записку. Какая-то маленькая обида колет в грудь. Но почему и есть ли смысл загоняться. Они с Хосоком ничего друг другу не должны, так уж вышло, что вдвоём зимовать оказалось теплее и… Счастливее что ли. Квартира стала внезапно тёмной, как и было почти месяц назад. День проходит как в тумане, и надвигается вечер, одинокий и холодный вечер, которого Юнги, если честно, боится до нервной дрожи в коленках, и даже любимая старушка-гитара лежит в стороне и никак не привлекает внимание парня. Ему сейчас любой звук кажется страшным громом, отлетающим от стен с одним единственным словом — «дно». Юнги внезапно сильно хочет к Хосоку в руки, Юнги внезапно сильно хочет в подмостье к улыбкам и разговорам по душам и историям «а у кого из нас, дураков, жизнь была хуже?». Ну, или на крайний случай — прыгнуть в горящую бочку, потому что наверняка в подмостье все равно нет уже никого. Либо морозы шайку разогнали, либо копы, а может и то и то, надеждой на лучшее приправлено. В рождество принято так — на лучшее надеяться. Только вот у Юнги без Хосока как-то не клеится, и он чувствует себя противно слабым и брошенным, как ненужная дворняжка, но даже у Друга был заботливый и непутевый Намджун. У Юнги нет никого, чтоб навсегда и рядом до смерти от холода или крысиной отравы, ведь даже Хосок уходит, когда хочется и приходит тоже только по этой причине. Захотелось ему — и «Юнги сыграй что-нибудь», и «Юнги ты мне нравишься очень», и «Юнги, мне так хорошо с тобой», и «Юнги, доброе утро, что будешь на завтрак?». Смешно. Ведь Юнги всегда так хотел ответить искренне, а получалось хрипло смятое и небрежное. Но это только потому, что парень путался. В себе путался, в Хосоке с его чувствами и не чувствами путался, в сетях сомнений путался. Удушиться боялся. А иногда, вот как сейчас, казалось, что лучше бы удушился, потому что это все слишком. Тяжко. Стук в дверь — молот по черепу. БАХ-БАХ-БАХ, ЮНГИ, ОТКРЫВАЙ, МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ ДОМА. ХО-ХО-ХО, ПОДАРКИ! И либо сейчас Мин спит и в кошмаре очутился, либо не спит и коллекторы совсем с ума сошли, либо он немного на нервной почве двинулся. Но стук повторяется, парень больно щиплет себя за руку и понимает, что не сон и не поехала крыша, да и за квартиру он платил уже. Стоит открыть дверь, как в квартиру вваливаются до нельзя развесёлые. Тэхён и Чимин чуть не падают в ноги к Юнги, потому что их толкает Намджун сзади, проталкивая вглубь особо без разрешения хозяина. Но Юнги даже рот открыть не в силах, тупо таращится на всю эту бригаду, вопящую, смеющуюся, и нервно кивает на скромное и тихое чонгуковское «привет, а мы тут… вот». — Юнги! — Чимин улыбается и сгребает парня в объятия. От рыжего пахнет корицей, специями, морозом и мандаринами. От всех, кстати, так пахнет, но с маленькими отличиями. Тэхён стягивает с себя белую бороду и красный колпак и тоже обнимает Юнги, что очень странно для этого парня, ну не про костюм, а про объятия с кем-то, кто не Пак Чимин. Парочка, шурша пакетами и прочим, уносится на кухню, вернее в ее поисках. Теперь с Юнги здоровается Намджун и Чонгук. И хлопает дверь, выводя парня из ступора. — Вы что тут?.. Джун весело улыбается, глядя на нелепое лицо опешившего товарища. — Это ты не у меня спрашивай. Я спал. А тут вот. Ну и с наступающим. — Скоро ещё Джин придет, — добавляет Чонгук, то ли к Джуну обращаясь, то ли к Юнги. Мелкий вообще за эти минуты больше слов сказал, чем за всё время, что Мин знал его. — Ну… Проходите, раз нашли мою берлогу… Эта фраза становится пугающе привычной. На маленькой вешалке в прихожей слишком много верхней одежды и она жалостно скрипит под этой тяжестью. В кухне играет радио, и шумят голоса Чимина и Чонгука, которые что-то там нарезают и «Юнги, не мешай, парни, займитесь чем-нибудь, пока мы тут хозяйничаем, ага?!». Орет телевизор в гостиной, и болтают заведённо Тэхён и Намджун, втягивая в беседу всё ещё скованного Юнги. В холостяцкой берлоге неожиданно светло, тепло и пахнет пряностями. Юнги квартиру не узнаёт и напугано озирается временами. Тэхён с бородой ещё дурнее выглядит, чем без, а у Намджуна стихи все же очень красивые, желудок сводит от аппетитного запаха с кухни, а сердце ноет желанием сыграть совсем новую мелодию, и болят губы, растягиваясь в странной и незнакомой для самого Юнги улыбке, счастливой очень и глупой, детской. Вскоре снова — БАХ-БАХ-БАХ. На этот раз ногой и громче. Как и обещал Чонгук — пришел Сокджин. Он притащил здоровый торт, огроменный прям, кремовый, а потом оказалось, что это салат с майонезом, и стало ещё веселее, потому что какого вообще происходит? И как Сокджин эту тару дотащил плюс дополнительные пакеты, звенящие и шелестящий, в онемевших руках. Но вроде как сам готовит, так что теперь. Сокджин обживается на кухне, ругает Чимина за то, что тот что-то там пересолил, хвалит Чонгука за то… Да просто так хвалит. Чонгук милый и младший самый, так почему бы и нет. Вешалка в прихожей стонет ещё жалобнее, а к Юнги приходит чувство праздника как снег на голову. И улыбка уже не болезненная и смех не вымученный, а искренний. Но кого-то все равно не хватает… — Мы звали Хосока, но он толком ничего не ответил, поэтому не знаю, придет или нет, — как бы невзначай бросает Тэхён, словно прочитав мысли Юнги. Мин чуть не выпалил, что тот занят на неопределенный срок, но вовремя заткнулся. Однако вспомни солнце — вот и лучик. На этот раз никто не пытается выломать бедную дверь. Хосок просто… заходит. Просто у него есть дубликат, но об этом даже Юнги не осведомлен. Просто он опять прослушал важную информацию. В квартире повисает неловкое молчание. Все немного в ступоре, и Юнги буквально слышит, как у этих ехидных змей ворочаются шестерёнки в голове, очень успешно складывая два плюс два и делая логичный вывод. Тэхён растягивает губы в усмешке, Чимин отворачивается, мило улыбаясь и радуясь, чуть ли не визжа, Сокджин хихикает, Намджун закатывает глаза, но вежливо молчит, сдерживая усмешку, ну, а Чонгук просто сам себе кивает. А Юнги готов в этот момент сквозь землю провалиться, и желает всем этими улыбочками подавиться. — Гонял его от себя, значит, а тут вон как получилось, — ехидно тянет Тэхён, подыгрывая бровями. Намджун прыскает в кулак — Чимин не одобряет. — Не начинай, — шипит Юнги, но вскоре тоже улыбается, когда Хосок проходит внутрь весь обвешанный цветной мишурой, замёрзший и «Чимин, я еле отыскал этот долбаный соус в десятом магазине, чтоб вас всех». Парень вешает свою куртку и стоит ему сделать шаг в сторону кухни, как вешалка с горой зимней одежды с грохотом валится на пол. А в следующую секунду молчание прерывает заливистый с хрипотцой смех Юнги. Тэхён шарахается, остальные веселье поддерживают. Хосок как стоял, так и стоит, распахнув глаза и глядя прямо на смеющегося Юнги, у которого в уголках глаз уже скопились слезы. Хосок думает, что пропасть в ком-то можно один раз, но пропадает в Мин Юнги он уже тысячу, в его улыбке, смехе, глазах, руках… А Юнги потому смеётся, что по-настоящему счастлив, что рухнувшая вешалка — подтверждение тому, что нет больше дна и нет больше холода, как нет и всепоглощающего одиночества. Есть лишь люди вокруг него, дорогие ему люди, люди, что и в горе и в радости, но больше, наверное, в дурости, конечно. Сокджин кричит, что Чимин чуть не спалил курицу, Чонгук накрывает на стол, и все садятся ужинать. — С праздником! — С праздником нас! — За нас! За дворовых! — За счастливых! — За надежду, если уж точнее… — Да! За Хоупа! — За Юнги! — За Чимина, что нас собрал! — За музыку и мечты! — Фу, сопливо как. — Заткнись, любимый, за тебя! — За подмостье! — ЗА ПОДМОСТЬЕ! Смех, тепло, много голосов, вкусная еда с примесью игристого алкоголя. Счастье. Рука Тэхёна, обнимающая Чимина за плечи, Сокджин, травящий байки, Намджун, задорно смеющийся, и скептик Чонгук, странно молчаливый Хосок и смущенный Юнги, переплетающий их с Хосоком пальцы. Это все любовь и счастье. Странно и непривычно, но до невозможного приятно, и старая берлога действительно стала домом, а тени из подмостья — родными людьми. — Юнги, сыграй что-нибудь, — просит Чимин, положив голову на плечо Тэхёну, когда все перебрались в гостиную. — Да, пожалуйста, мы так давно не слышали, — поддакивает разговорившийся от спиртного Чонгук и цепляется за Джина, что, умиляясь, лохматит его волосы. Намджун тоже кивает, мол, «давай, сыграй, друг». — Ладно. — Что-нибудь веселое, — немного сонно тянет Тэхён, подтягивая Чимина ближе. — Не, давай ту самую, — прерывает его Джин, махнув рукой. Остальные поддерживают. — Ту заунылую? — улыбается Хосок и садится на подлокотник дивана, искоса глядя на Юнги. — Да-да! — Ну, раз заунылую… — Юнги посмеивается и настраивает струны, — Только не ревите. Чимин, обнявшись со своей меланхолией, пускает слезу уже с середины куплета и прячется в плечо Тэ. Он лишь хмыкает как-то неоднозначно, улыбается, не придурошно, как обычно, а мягко и немного грустно. Сокджин привычно подпирает голову руками и, закрыв глаза, слушает, мечтая однажды научиться играть так же. Намджун мысленно подбирает для песни множество вариантов стихов, но, так и не подобрав, плюет на это и наслаждается мелодией. Чонгук как всегда, в общем-то, молчит, думает о чем-то наверняка, может даже о будущем. Хосок взгляда с Юнги не сводит и очень, очень хочет его сейчас обнять. Ну, а Юнги просто счастлив, правда. Настолько по-простому счастлив, что даже не смешно. И он бы заплакал, да все больше хочется улыбаться. Когда кончается песня, Чонгук уже дремлет на коленях Намджуна, но его мягко будят, чтобы открывать подарки, всем невтерпеж уже, да и рассвет совсем скоро. Пока парни складируют цветные коробки в кучу, Юнги выходит на балкон, чтобы покурить. Хосок предсказуемо идёт следом и смело обнимает парня со спины, целуя в макушку. Юнги кладет свои ладони на его руки, покоящиеся на своих плечах и откидывает назад голову, глядя на брезжащий рассвет. Со дна такого не увидишь и не насладишься. — Юнги… — М-м? — Я тебя очень сильно… Мин поджимает губы и думает, что в принципе тоже. Он не помнит, когда его жизнь начали освещать солнечные лучи, но теперь он уверен в том, что они появились вместе с Чон Хосоком и с надеждой, что тот за собой притащил в подмостье, старое и оставшееся в приятных воспоминаниях. Пора строить что-то новое. И если откровенно, то Юнги хочет строить вместе с Хосоком. — Знаешь… Я, кажется, тебя тоже… Хосок вздрагивает и отстраняется, поворачивая Юнги лицом. Мин таких эмоций у него ещё не видел, они такие сильные, что и рассмеяться и разрыдаться хочется. — Ты это серьёзно?.. — Я в принципе никогда не шучу. Это тебе к Сокджину и дурачку Тэхёну, — Юнги пожимает плечами и, щурясь, улыбается. Хосок наклоняется, к губам холодным прижимается и обнимает крепко, никуда уже не отпустит, ни вниз, ни вверх, только вместе и только рядом. — Хосок! Юнги! Подарки! — кто-то орёт из гостиной и парни, оторвавшись друг от друга и обменявшись улыбками, за руки уходят с холода обратно в квартиру, обратно в тепло. А вешалка все так же валяется на полу под грудой одежды, напоминает о ее владельцах, что вскоре уснули кто где и кто на чём, счастливые и совсем немного от этого счастья пьяные. И остаётся надеяться, что так будет каждый праздник. Надежда в сердце поселилась и обосновалась там на этот раз навсегда.