По швам

Приятная прохлада целует открытые участки кожи, пробираясь под просторную белую блузку. Длинное чёрное пальто расстёгнуто нараспашку, облегающие штаны уже давно не приносят дискомфорта. Порой создаётся ощущение, что дни всё теплее, иной раз небо затянется дождевыми облаками, но капли так и не проливаются на город, ветра не так холодны, и кажется, что лету не уйти. Но дни становятся короче, и солнце припекает меньше. Порой смотришь на небо, замечая перелётных птиц, однажды даже удалось зацепить кричащих уток. Парень запускает пятерню в серо-голубые идеально уложенные волосы, слегка встряхивая их и создавая ложную небрежность. Колечки в двух ушах и гвоздик давно стали привычными, он их даже не снимает по ночам. На плече мужская кожаная сумка с необходимыми принадлежностями, а в другой мобильный телефон, который парень прижимает к уху. Быстрый шаг, потому что необходимо добраться до дома как можно скорее — он всегда срезает путь через парк, где на голову обязательно сваливаются давно пожелтевшие листья. Некоторые прохожие бросают на парня взгляд, бывали моменты, когда с ним желали познакомиться, но его шаг всегда был быстрым, а последующая речь скорее пугала, чем просто отталкивала. — Блять, клянусь, я когда-нибудь просто ёбну его головой об стол прямо в офисе, прямо на виду у всех, — раздражённый голос в трубку телефона. Не злой, скорее, уже с яростью. Такой холодный и пугающий молодую пару, мимо которой проходит парень. Но только не друга, выдыхающему спокойно в трубку: «Кто на этот раз?» — А что, много кто на счету? — язвительно интересуется, минуя аллею, что ведёт к выходу из парка. Теперь парень попадает на узкую тропинку, смотрит по сторонам, хотя это бесполезно — машины разъезжают тут не так часто, да и на низкой скорости. «Чимин, ты даришь такие комплименты чуть ли не каждому, — парирует Юнги, параллельно с этим о чём-то переговариваясь с Хосоком, который спрашивает, стоит ли брать с собой вторую куртку. Ну так, на всякий. — Это ты опять по поводу Сокджина?» Пак перебегает дорогу, приподнимая уголки губ и кивком поздоровавшись со знакомой продавщицей за прилавком, у которой он часто покупает некоторые сладости. А после его доброжелательная улыбка спадает за секунду: — Его зовут мудак, запомни, он мудак. «Он делает свою работу так же, как и ты», — Мин закатывает глаза, зная, о ком идёт речь. Чимин уже как год работает иллюстратором в хорошей компании, а его коллегой является мужчина по имени Ким Сокджин. Ну, как сказать коллегой. Пак, скорее, считает его исчадием Ада, который снизошёл на Землю в целях капать Чимину на нервы. Последний редко является в офис, так как работает удалённо, но после каждого визита он материт своего соперника на чём свет стоит. А знаете почему? Потому что они оба претендуют на должность руководителя художественного направления. — Мне всё равно, — отрезает Чимин. О. Даже так. Юнги по ту сторону сжимает губы, качнув головой. Тут как бы ни один психолог тебе не поможет, но Мин всё-таки подытоживает: «Это безумие». — Это политика, — парирует Пак, заходя в подъезд многоэтажного дома. Не то чтобы он мог позволить себе шикарную квартиру в каком-нибудь центре, нет. Первоначально, когда ему удалось накопить деньги, то он нашёл небольшую квартирку с облезшими стенами и одной комнатой на крыше. Ему ещё давно успешно удалось договориться с продавцом по поводу небольшой скидки. Женщина согласилась. Всё же иногда Чимин использует своё обаяние в чуть более жёстких случаях. «У тебя просто недотрах», — в ответ ему бросает Юнги, который помнит момент, когда забежал на работу к другу. Тот, кстати, опять вступил в словесную перепалку. Закончилось всё многообещающим «нахуй пошёл». Мин как бы ничего не говорил, стоял молча, не понимая, почему они с Сокджином ещё не вместе. С того дня он тихонько болеет за личную жизнь друга, но сообщать ему об этом, само собой, не собирается во избежании шторма. Кажется, Юнги расскажет Паку о том, что тот, будучи в пьяном состоянии, признал Кима горячим, только в гробу. «Тебе надо переспать с кем-нибудь просто, — продолжает Мин, а мысленно добавляет „с Джином, придурок“. — Думаю, это лучшее, что ты вообще можешь сделать». — Лучшее, что я могу сделать для себя и для человечества в целом — не сдавать на водительские права, — бросает Чимин, уже сбавляя шаг, когда стучит каблуками по кафелю. Нажимает на кнопку лифта. Ждёт. А Юнги в принципе добавить нечего. Вообще. Он здесь даже спорить не собирается, потому что однажды Мин взялся учить друга ездить на машине, ведь сам на права сдал ещё в свои семнадцать. Юнги повторял ему раза два, что «тачку не жалко; не разъеби меня, и я буду считать, поездка удалась». А потом Чимин вдавил педаль газа, и машина, взвизгнув покрышками, понеслась вперед. Потом, конечно, после очередного резкого торможения, когда Чимин едва не оставил лицо Юнги на коробке передач, последний, шумно выдохнув и пробурчав: «Ничего страшного, десять секунд — полет нормальный», — всё-таки пристегнулся: в жопу красивые жесты, если в результате в мире станет на одного Мин Юнги меньше. — Я уже в доме, — сообщает Чимин спокойным тоном голоса, в который раз убеждая друга в своей адекватности. Пак не тот человек, что всегда стоит на своём, с ним можно сесть и спокойно всё обсудить. Юнги знает, что если всерьёз затронет тему Сокджина, то они смогут прийти к логическому завершению. Но пока Мин всё же не рискует. Последний раз у Чимина было потемнение сознания ровно пять месяцев назад из-за сильной загруженности на работе. Оно не было масштабным, но Юнги сразу смекнул что к чему, когда пришёл вместе с Хосоком к нему в гости, а у Пака вместо глаз впадины, голова двигалась медленно, в ней был сплошнейший туман. Это состояние сошло на вторые сутки и пока больше знать о себе не давало. В принципе, приступы у парня случались редко, а это уже большое достижение. Для Мина всегда самым ужасным останется тот день пять лет назад, когда Чимина пришлось собирать по кускам три месяца. Три месяца, девяносто с лишним дней ушло на полное восстановление. После этого Хосок первым заметил, что Пак стал более эмоциональным. Его стало в некоторой степени больше волновать окружение, он стал чуть более раздражительным, что, по словам доктора, было нормальным. Чимин практически не изменился, оставшись всё таким же. Сменилось лишь окружение и обстановка, люди и психологическое состояние. Он с успехом сдал вступительные экзамены, и хоть его оценки и оставляли желать лучшего, зато творческие способности ему сильно помогли. Но дело в том, что вуз находился в абсолютно другом городе. Более ярком, более шумном, более дорогом. Это был Сеул. Он не стоит даже рядом с их затерянным городком, поэтому решение уехать обдумывалось долго. Тогда Юнги с Хосоком действительно решили задуматься, а нужно ли им это грёбаное медицинское образование? Да, в их городе главная достопримечательность — этот старый колледж, которые многое пережил, но всё-таки? Пришлось собраться всем вместе и решать их будущее, в ходе чего Мин решил пойти на курсы по флористике, а Хосок — вообще отдельная история. Самым сложным оставалась семья. Чону пришлось разговаривать с отцом, а Юнги со своей семьёй. Последний получил поддержку только от папы, с которым и поддерживал связь все эти годы. С матерью он так ни разу и не связался. Спустя месяц после выздоровления Чимина они уехали в Сеул. На те деньги, что им выделила семья (в частности отдельное спасибо бабушке Пака и отцу Юнги) они поселились в общежитии на окраине города. Первое время действительно было трудно, но потом случилась ситуация, с которой они все до сих пор откровенно ржут. Хосок решил попробовать сдать экзамены, дабы поступить на факультет журналистики. Ну, поступить-то он поступил, но бросил уже спустя год. Он совмещал обучение с работой официанта, чем безмерно помогал, а потом, видимо, несколько перекуров с директором сыграли своё дело, и его повысили до помощника администратора. Потом вообще сделали им. Чон скидывал всё на отговорку «есть в этом мире хорошие люди», хотя Юнги вообще первое время грыз ногти и считал, что Хосок этому мужику отсасывал. За что, конечно, получил от своего парня, но не суть. На самом деле они распределили обязанности очень чётко: Юнги с Чимином учатся, — денег родных хватало на оплату курсов и вуза — а Хосок платит за общагу. Да и тем более оставались деньги хотя бы на еду. Чон особо сильно не парился по поводу образования, потому что с опытом на работу администратора или, может, кого выше, его возьмут всегда. Но парень в виду своей целеустремлённости желал добиться большего, пока друзья грызли ногти и в четыре утра сидели над докладами. Сейчас же Хосок до сих пор бросает шутки по типу «посмотрите, где я, и посмотрите, где вы», за что уже однажды получил по лбу от своего парня. Больше слова о том, что он директор кафе, из его уст не вылетали. Что же касается Чимина, знаете, он сомневался в правильности такого решения, но оно действительно было лучшим: всем вместе пожить под одной крышей, под одной крышей с теми, от шуток которых у него живот начинает болеть, а щёки ноют от постоянной улыбки. С теми, кого ты поддерживаешь, и в ответ получаешь такую же поддержку. Так непривычно от осознания того факта, что есть люди, умеющие не только принимать, но и отдавать. В свободное время Пак готовил пиццу по рецепту бабушки, Юнги заводил новые знакомства, чтобы чуть что были связи, а Хосок иногда трахал своего парня откровенно в самых изощрённых местах. Однажды Чимин их застал поздней ночью в общественном душе, который был пуст. Больше Пак не рисковал и друзей не искал, дабы психику не травмировать. Но теперь Чимину нетрудно представить себя в течение такой жизни. Такого образа жизни с ними. Конечно, сначала было трудно с Чоном, потому что они были далеки от звания «близких друзей», но с прожитыми днями, которые приходилось проводить вместе, всё само встало на свои места. «Тебе надо быть в аэропорту через два часа», — голос Юнги моментально вырывает из мыслей. Чимин стремительно выплывает из минутного наваждения, когда двери лифта открываются. — А не рано? — спрашивает Пак. У них самолёт только в шесть. А сейчас вообще только два часа дня. Парень даже чемодан не собрал. Но друг непреклонен: «Учитывай, пожалуйста, пробки. Тебе добираться, как минимум, часа полтора», — впрочем, да, аргумент весомый. Чимин не собирается опаздывать на самолёт. Они полгода откладывали на поездку, поэтому проебать всё категорически нельзя. — Я понял, — соглашается Пак, радуясь, когда добирается до нужного этажа. Точнее, до последнего. Он кладёт трубку, убирая телефон в карман, а сам ищет в сумке ключи, которые звенят в его руке. Парень проходит в пустую квартиру, первым делом шагая в сторону своей небольшой комнаты, которую действительно любит. Она маленькая. С левой стороны расположилось небольших размеров окно, на котором никогда не было и не будет жалюзи. В стене есть небольшой выступ, что проходится по всей комнате, позволяя ставить на него всякие мелкие вещички наподобие книг, ароматизированных свечей или художественных принадлежностей. Он низкий, буквально чуть выше стоящей впритык к окну кровати. В углу нашёл своё место небольшой светильник, чуть дальше от спального места на том же выступе красуется круглое зеркало, хотя Чимин им пользуется крайне редко. А также с двух сторон стены комнаты у самого потолка расположились по три небольших окошка. Одно из них Пак держит обязательно открытым, чтобы свежий осенний воздух проникал внутрь. К слову, о стенах. Они все увешаны. Чимин весьма любит красивые и атмосферные вещи, поэтому над кроватью висят разных размеров фотографии в рамках. Скорее, больше не повезло столу, на котором нашли пристанище компактный ноутбук, лампа, куча всякого барахла и десятки полароидных фотографий, которые Пак повесил прямо на стену. Над ними красуется длинная полка с книгами и горшок с разросшимся адиантумом, чьи листья свисают вниз. У Чимина вообще приличное количество растений в комнате. Всё началось с того, как Юнги, когда ещё учился на флориста, потихоньку приносил другу цветы, мол, на, поухаживай, отвлекись. Дак вот теперь на маленьком стульчике у шкафа в стене растёт большой «куст», как выражается Чимин, монстеры, а рядом с ней круглый горшок с разнообразием суккулентов, от которых Пак уже не знает, как избавиться. Причём, это не всё. На выступах под окнами у потолка обитает дисхидия, и та с каждым годом всё стремительней приближается к полу. Стоит не забыть упомянуть, что вот уже как ровно пять лет на тумбочке проживает, внимание, плющ обыкновенный. Юнги подарил его Паку на двадцатилетие со словами: «Смотри, вылитый ты. Только вместо плюща ты „бомж обыкновенный”». Этот день Чимин запомнил навсегда. Поэтому, входя в комнату, он первым делом обращает внимание не на яркие лучи солнца, распределившиеся по всей траектории, а на этот долбанный плющ. Паку не досаждает ухаживать за цветами, поэтому ничего против он не имеет. На самом деле он приложил немалые усилия, чтобы обустроить квартиру, на которую копил со второго курса, считывая все копейки. Он ценит свои труды. Ценит свою работу, ценит иллюстрации, которые красуются на обложках книг, различных игр или даже рекламах. Чимин начал работать во время учёбы, чтобы иметь хоть какой-то опыт. Ему повезло, что удалось устроиться на маленькую должность в небольшую компанию, директору которой он долгое время капал на мозги. Зато теперь у Пака стабильный заработок, любимое дело (хоть оно иногда также треплет нервы) и желание прикончить конкурента, претендующего на точно такую же высокую должность. Чимин бросает сумку с принадлежностями на пол, устало выдохнув. Чёрт. Надо поторопиться и собрать вещи. Он вытаскивает из-под кровати чемодан, решая слишком много с собой не брать, потому что едут они на неделю. Приходится отодвинуть табуретку с монстерой, чтобы протиснуться к шкафу, из которого вытаскивает необходимые для весьма холодной погоды вещи. Впрочем, сбор вещей занимает не так много времени, поэтому где-то через двадцать-тридцать минут Пак может спокойно выдохнуть. Он вытаскивает телефон, чтобы вызывать такси, а параллельно с этим осматривает свой стол. Хочет убедиться взял ли всё необходимое. Женщина по ту сторону трубки спрашивает о времени, а Чимин на какое-то время замирает, когда взгляд натыкается на потерянную среди многочисленных фотографий игральную карту, но не уделяет ей должного внимания, давно привыкнув к её присутствию. Он отворачивается от стола, решая взять кое-какие принадлежности из ванной комнаты, а сам называет адрес и время теряющей терпение женщине.

***

Иногда Чимин чувствует усталость. Она может накатывать на него неожиданно, и порой он не способен чем-то оправдать себя. Нет, это не всегда значит, что его желание чем-то заниматься гаснет, но тело словно наливается свинцом. Не в его силах проследить за этим. Да, он понимает, что это из-за его болезни, поэтому старается не зацикливаться. У него и так раз в месяц обязательный приём у психиатра, чему он рад, потому что немолодая женщина правда успокаивает его, выслушивает. Они с ней знакомы уже несколько лет, поэтому он ей доверяет. Правда, сложнее всего бывает с Юнги. Он чересчур сильно может загоняться по какому-то поводу, поэтому иногда Чимин скрывает некоторые незначительные перепады. Но бывают моменты, когда он не может ничего сделать. — Давайте сюда билеты, — говорит Мин, а друг спокойно протягивает ему бумажку точно так же, как и Хосок. Они уже не спорят. Обычно Юнги всегда отвечает за хранение каких-то важных вещей, потому что не доверяет в этом плане никому, кроме себя самого. — Тебе следует больше нам доверять, — как бы между прочим замечает Чон, закатив глаза. Его действительно порой обижает такая черта в парне. Чимин же не обращает на них никакого внимания, повернув голову в сторону огромных окон, через которые яркие лучи солнца пронзают помещение. Уже близится закат. — В последний раз ты просрал свой паспорт, — припоминает ему Юнги, в подозрении сощурив веки. У них с Хосоком разворачивается борьба не на жизнь, а на смерть, когда Чон отвечает: — Хватит припоминать тот случай, это было полтора года назад, — его раздражает злопамятность Мина. Он вообще слишком непреклонен во многих вещах, из-за чего с ним приходится действительно трудно. Хосок сам по себе более мягкий в этом плане, он не вспыльчивый и больше предпочитает обсуждать проблему. А если не удаётся, то он может выйти из себя. Чимин вообще ценит его, как восьмое чудо света, потому что иногда их двоих выносить просто невозможно. Обычно Пак вырубает под корень проблему, но сейчас он смотрит в пол. На луч солнца. Поэтому-то и совершает ошибку, когда Юнги, видимо, решив проигнорировать раздражение, спрашивает: — До вылета остался час, что будешь есть? — спрашивает, повернувшись к Чимину. Хосок же вновь глубоко закатывает глаза из-за такого поведения. Ему часто вспоминается фраза: «Развестись? Не хотел. Убить? Да». Потому что идеальнее их отношения описать нельзя. Из-за разных характеров приходится иногда действительно трудно, но эти трудности ничто по сравнению с их счастьем, поэтому у Хосока не возникали мысли расстаться даже тогда, когда из-за скандала два года назад Юнги разбил половину их посуды. Чон тогда понял, что значит дерьмовый период в отношениях, когда вы отдаляетесь друг от друга из-за нехватки времени, недопониманий и накопившегося раздражения, подозрений в неверности и полнейших разногласий, ведь Мин уходит поздно ночью, а возвращается под утро пьяный. Вспоминать это Хосоку не хочется, потому что он до сих пор помнит себя в момент, когда сидел на кровати часами и ждал. Это всё, что ему оставалось, потому как телефон был недоступен. Если бы не характер Чона, то случился бы кошмар. Они бы никогда не смогли уладить родившуюся бурю между ними. Именно поэтому Хосок ненавидит ссоры, даже намёки на них. — Да я не хочу как-то, — Чимин пытается придать голосу как можно более невозмутимый тон, но у Юнги целая травма, зацикленность на здоровье друга, поэтому у него только при этих невинных словах уже мандраж. Мин, конечно, старается себя не выдавать, но выходит плохо: — Ты разве ел? Паку не хочется врать другу, но от вида чего-то съестного его начинает тошнить. Такое тоже нечасто случается и быстро проходит, поэтому он не любит зацикливаться на подобном. Особенно сильно он не хочет разводить демагогию в аэропорту, где, хоть и не так уж много народу, но всё-таки. — Нет, но я правда не хочу, — говорит, на что Юнги напряжённо сжимает губы: — Чимин, — давит. Не тоном, а просто одним только своим видом. Его волнения понятны, повторения сумасшествия или усугубления болезни никто не хочет, но порой это сильно выбешивает. Чимину вообще не нравится говорить на эту тему, поэтому он выгибает брови, чуть понизив тон голоса: — Что? Что «Чимин»? Я просто не голоден, не хочу я есть, ты будешь пихать в меня еду насильно? — не понимает, чуть взмахнув ладонью. Ему не хочется грубить, правда, но иногда это выводит из себя. — Ты ведь понимаешь, что я просто волнуюсь? — хмурится Юнги, внимательно вглядываясь в глаза друга, который отвечает на зрительный контакт: — Да, я понимаю и благодарен тебе за то, что ты обо мне заботишься, но Хосок прав, иногда ты слишком сильно на чём-то зацикливаешься. Я не умираю, Юнги, я просто не голоден, — последнее слово специально выговаривает по слогам, из-за чего выражение Мина меняется. Хосок, до этого момента не влезавший в разговор, сейчас устало прикрывает веки: — Так, ребят, давайте только… Его перебивают, даже не желая слушать: — Я, что ли, виноват в твоём заболевании? — задаёт риторический вопрос. Ну да, конечно, кто будет слушать Чона тогда, когда эти оба уже выходят из себя? — Оно генетическое, я не просил свою мать, которую даже в лицо не видел, мол, а давай-ка без этого всего, — Чимин отвечает с той же едкостью, потому что он правда не любит затрагивать данное. Они редко говорят на эту тему, ведь даже в обыденной ситуации Пак предпочитает не обращать на это внимание. Он хочет жить спокойно. Нет, он не игнорирует свою проблему, но и зацикливаться на ней не желает. Вот только следующие слова Юнги бьют прямо под рёбра: — Тогда дай мне просто заботиться о тебе, я же не жалуюсь на то, что это, блять, мне тоже жизнь обременяет и на то, что меня твои бзики порядком заебали! — повышает тон голоса, а после резко затыкается, осознавая, что сморозил. Смотрит в глаза Чимина, который, наоборот, отворачивается, качнув головой. Между ними повисает напряжённая тишина, а Пак пускает истеричный смешок, не скрывая тот факт, что слова его действительно задели: — Чёрт, пошёл ты нахер, — на грани слышимости бросает, но Юнги слышит. Он понимает, что действительно сказал лишнего, только гордость и обида друга извиниться не заставят, поэтому Мин таким тоном, как «да делай ты, что хочешь» говорит: — Да окей, как скажешь, — и делает шаг назад, развернувшись в другую сторону. Хосок матерится себе под нос, хрипя глухое «блять, придурки» и не думает, когда сразу же ускоряет шаг, следуя за Мином, которого придётся сейчас приводить в себя. У них, чёрт возьми, самолёт скоро, а они сраться задумали. Чимин же молча сжимает губы, отворачивая от парней голову. Осматривает три багажа на колёсиках и сумки, которые теперь одиноко стоят вокруг него. Пак чертыхается, подкатывая их к ближайшим стульям. На этом этаже мало народу, тем более будний день, поэтому парень спокойно кладёт сумку, что занимает два места, а рядом с ней ставит багажи, присаживаясь рядом. Прикладывает холодную ладонь ко лбу, устало выдохнув. Игнорирует небольшой шум и семенящих впереди людей, места рядом с ним то пустеют, то занимаются каким-то человеком. Чимину всё равно. Его глотку обида сдавливает, и лучи солнца, которые теперь уже мешаются с оранжевым оттенком, не приносят ничего, кроме тревожного состояния. Он действительно не любит эту тему. Он не любит тот факт, что обременяет дорогих ему людей, что сам мучает себя и их время от времени. Он понимает, что никак не мог повлиять на болезнь, это именно тот случай, когда всё зависит лишь от жизненных обстоятельств. Если бы делирий у Чимина был приобретённым, то при необходимых усилиях он бы справился с ним уже за год, но так как ему передалось это по наследству, то просто так от этого не отделаешься. По рассказам бабушки, у её дочери, то бишь матери Пака, была ранняя стадия деменции, поэтому старушка боялась, что это передастся внуку. Ему же в свою очередь повезло. Ему передалась менее тяжкая болезнь. Скорее, даже её часть, ведь делирий часто возникает у больных деменцией. Чимину повезло отделаться чем-то менее страшным, он рад хотя бы тому, что болезнь обратима в большинстве случаев, ты не умираешь от неё, просто она привносит в твою жизнь неприятные изменения. Когда-то они хуже, когда-то лучше, но суть остаётся такой же. Чимин не желает просить прощения за то, какой он. Он не виноват. Но в то же время лёгкие неприятно сдавливает, вызывая некое удушение. Пак ненавидит это давящее чувство. Эту тревогу и беспокойство в груди. Ненавидит настолько сильно, что боится. Он перебирает пальцы, опуская взгляд только на них и чуть хмурится, не в силах отделаться от этого ощущения. Солнце плавно скользит по его ладоням, медленно уплывая из них, отчего Чимину становится ещё хуже. Но его слух цепляет некий шелест недалеко. Сначала он просто прислушивается, а потом чуть поворачивает голову, уловив руки человека, сидящего в трёх стульях от него. Пак хмурится, взгляд невольно приковывает к карточной колоде на французский манер. С ней обращаются умело, мастерски. Невесомые картонки поддаются изящным пальцам, перелетая из одной руки в другую, тем самым и создавая звук. Лёгкие плавные движения, никаких трудностей, никакого напряжения, всё настолько красиво и мягко, что Чимин засматривается, находя некое успокоение в этих движениях. Ещё несколько минут и карта, ранее вытянутая из колоды, переворачивается. Шестёрка меняется на туза. Пак не планировал вообще открывать рот, но что-то тянет его задать тихий вопрос, словно боится реакции человека, на которого даже и не смотрит: — Чем вам полюбились карты? А в ответ совсем не ожидает услышать этого: — Нравится? — его голос. Это явно парень или мужчина старше двадцати пяти, он плавный, как и его движения, которые не прекращаются, и несколько тянущийся. С лёгкой игривостью и некой ноткой романтизма. Возможно, даже чем-то напоминающий французский акцент. Совсем не агрессивный или недовольный. У Чимина замирает дыхание. Словно он когда-то уже слышал этот тон. Пак прекращает перебирать пальцами, несколько замявшись перед ответом: — Наверное, да. Очень необычно, — чуть сводит брови на переносице, когда руки незнакомца совершают несколько движений, после чего между двумя пальцами красуются одинаковые карты. Как он это сделал? Кажется, Чимину никогда не узнать. Он уже и не надеется на какой-то ответ, но слышит: — Я рад. Пак искренне не знает, что тянет его. У него вдруг рождается желание посмотреть на этого человека, убедиться в том, что на его лице красуется улыбка. Чимин пока не знает какая, но он всё же решает поднять голову, повернув её в сторону, и в этот момент создаётся ощущение, как будто сердце на секунду действительно замирает. Идеально уложенные волосы цвета тёмно-бордовой крови немного завиваются на самых концах; необычайно интересный, привлекающий к себе внимание стиль в одежде: длинный шёлковый кардиган чёрного оттенка в белую тонкую полоску, атласная красная блузка, заправленная в тёмные узкие штаны с ремнём на ляжке. Закинутые друг на друга ноги, серёжки в виде маленьких сердечек на конце коротенькой цепочки. Пак засматривается на необычайной красоты парня, не понимая, отчего так странно давит что-то на лёгкие. И тут незнакомец поворачивает голову в сторону Чимина, который смотрит спокойно и несколько даже ровно, потому что выдавить другие эмоции из себя не может. Его взгляд — адская бездна, способная поглощать целые миры и планеты, к ногам их бросать или разбивать в дребезги. Фарфоровая кожа, изящно вылепленная на тонкой клетке костей, словно святилище, тайная комната, сдерживающая в себе жестокость в потерянном сердце. Этот человек говорит так, будто сводит литании к Богу — красноречив и, Чимин становится уверен, беспощадно сладок. На его губах определённо нечто горькое и приторное, нечто холодное и сухое, но такое желанное — как глоток сладкого вина. Пак услышал от него лишь три слова. И понял, что уже заблудился в скрытом лабиринте напевающих загадок, которые обещают счастья и вечного мира, корону на голове, а взамен просят преданности. Такие люди притягивают даже пророков Ада и бескорыстных серафимов. Чимин разбивается о полнолуние в неизведанных глазах, которые тянут на себя, зовут узнать нечто новое, совершенно непредсказуемое и странное. Падший лжец, никогда и не стремящийся к чему-то светлому, никогда не являющийся избранным — любимцем Бога. Между его картами затеряны крупицы недосказанности, о его улыбку разбиваются самые сильные волны. Откуда такое чувство? Откуда такая странная боль, словно ты только что проснулся от самого прекрасного, но болезненного сна и ещё не можешь нормально отойти от увиденного в твоём подсознании? Словно что-то в груди вянет, как самый прекрасный цветок, безжалостно гибнет, а воскрешение мёртвого не подвластно ни одному живущему на этой планете существу. Чимин чуть приоткрывает рот, деться никуда не может от этих глаз. Только тонуть способен. Но вдруг незнакомец, не убрав улыбки с лица, отворачивает голову, прекратив перемешивать колоду. А Пак резко разворачивает голову в абсолютно другую сторону, когда его зовут по имени. Его удивлённый взгляд находит среди мельтешащих перед глазами людей Хосока с Юнги, и Чимина буквально отрезвляет. Он поднимается с места, поспешив к друзьям, не даёт им вставить слово, когда говорит: — Простите, что отошёл, я просто… — показывает наобум ладонью на стулья, как бы говоря, что просто хотел посидеть. Первым нервное состояние замечает Мин, который сразу же начинает винить себя за то, что заставил Чимина переживать из-за слов. Юнги не привык извиняться, ему трудно переступать через себя, поэтому он сжимает губы, говоря: — У нас самолёт через сорок минут, — заглядывает в глаза Паку. Тот замолкает, некоторое время смотря на парня. Хосок же стоит рядом, придерживая Мина за спину, и ощутимо только для него гладит ладонью, пока Чимин решает не продолжать своё предложение: — Эм, — он понимает, что позже они с Юнги обсудят их недавний диалог, и, конечно же, всё закончится чьей-то шуткой, за которой будет следовать «ой, да пошёл ты». Пак отчасти успокаивает себя, не подавая вида, что всё равно в груди ещё метаются из стороны в сторону недавние слова, и с трудом для себя говорит: — Я хочу фруктов, — на самом деле не очень, но это единственное, что может переварить его организм. — Мы успеем найти что-нибудь? — интересуется, а Мин подхватывает рвение друга, кивнув: — Да, конечно. Тогда… — ему трудно даются слова. Тогда ситуацию вновь спасает начавший улыбаться Хосок: — Отлично, дамы и господа, кафе находится этажом ниже, — говорит, подталкивая своего парня в другую сторону. А потом ещё и цепляет Чимина за плечо, несильно сжав. Друг продолжает что-то говорить, ведя парней вперёд. А Пак невольно поворачивает голову назад в надежде последний раз уцепить взглядом необычную фигуру фокусника, но место, на котором он сидел, уже пустует, а сладковато-горький аромат теряется среди миллиона других. Чимин опускает взгляд, давя в себе ноющее ощущение и отворачивает голову, отвлекаясь на разговоры друзей. И практически не замечает, как мимолётное наваждение прощается с ним, подобно обладателю лунных глаз с бездной на самом их дне.

***

— Эй, давай-давай, а то всё пропустим! — Перестань переживать, ничего мы не пропустим! Яркий, едва сдерживаемый смех, ускорившийся бег и горячий пар в воздухе. Ноги устают от долгой ходьбы, они ноют, но это напряжение приятное, говорящее тебе о том, что ты живой. Ты вдыхаешь колючий холодный воздух, пытаешься согреть замёрзшие руки своим дыханием, твой нос и щёки уже давно стали приятного красного оттенка. Лёгкий иней под ногами, слипшиеся ресницы, яркие тянущиеся жёлтым огни где-то вдали, внизу, а ты идёшь, всё стремительнее отдаляясь от города. Слышишь смех друзей, которые сохраняют оптимизм — хорошее настроение буквально вырывается из них потоком, и Чимин не может этому противостоять, сжимая в руках камеру. Он ускоряет шаг, догоняя друзей. Где-то на ночном небе начинают мелькать огни зелёного оттенка, отчего Пак на секунду замедляется, оборачиваясь на город внизу. Угораздило же их забраться на самую высокую точку Рованиеми — сопку Оунасваара. Юнги уверенно заявил ещё несколько часов назад, что они не смогут ничего разглядеть из-за сильного тумана, что идёт с реки. Никто с ним спорить не стал, да и не хотел вовсе. Нет между ними ни напряжения, ни злости, есть только поздняя ночь, которой они дожидались целых два дня после приезда. — Итак, официально после этого момента жизнь будет прожита не зря! — заявляет Мин громким голосом, смеясь, когда со спины на него «нападает» Хосок, обхватывая парня. Юнги напущено ворчит, так и продолжая подниматься на самый верх горы пешим ходом. Оунасваара — центр горнолыжного курорта, но это абсолютно не волнует ребят, которые вовсе не за этим сейчас взбираются наверх по крутому склону горы. Деревья, одетые в красочное золото, потихоньку исчезают с поля зрения. — Я ещё не планирую подыхать, — парирует Чон, всё ещё не отпуская Мина, который с тяжёлой грудой за спиной с трудом идёт вперёд. Тогда Чимин не выдерживает, воспользовавшись моментом и собирает все свои силы в кулак, ускоряя шаг. — О, нет, малыш, у нас ещё целая жизнь впереди, — соглашается Юнги, замечая, как Пак проносится мимо них, разворачиваясь к ним лицом. — Во-первых, научить его ездить на машине, — заявляет, кивнув на Чимина. — Во-вторых, посетить всевозможные места в Карелии. — Это была моя идея, — перебивает Пак, приподняв брови. Пальцы, державшие ледяную камеру, замерзают, и парень пускает на них пар в попытках согреть. — А подал её тебе я, — встревает Хосок, как бы между прочим замечая. — Что у нас идёт следующим по списку? — интересуется, горячо выдыхая Юнги в ухо. Тот покрывается приятными мурашками, но виду не подаёт: — Итак, пока за всё это время мы посетили Германию, город Бонн, а в частности вишнёвый тоннель и водопад Понгур во Вьетнаме, — напоминает, а у парня сразу всплывают воспоминания, особенно у Чимина. Фотографии над его столом в комнате хранят цветущую сакуру и волшебный водопад, а сейчас в его коллекцию добавится нечто новое. — У кого какие предложения на следующую поездку? — интересуется, чтобы заранее знать, на что они копят теперь. Хосок сразу же, не думая, выдаёт: — Райские врата в Китае, — задумывается на секунду. — Или же большой каньон. — Тот, что в США? — уточняет Юнги. Его дыхание потихоньку ускоряется из-за усталости, но он её словно не замечает. Чон в ответ кивает, а Чимин оглядывается назад, продолжая идти: — Я бы предпочёл озеро Флатхед, оно тоже в Америке, — предлагает. Мин улыбается, когда на попытку вывернуться из рук Хосока, тот его в ответ щекочет. — Ну, или пещеры в Новой Зеландии, — они часто рассматривают множество возможных вариантов. Иногда ты даже не осознаёшь, насколько прекрасен мир вокруг тебя. Наслаждайся этим, если выпадает шанс, старайся сохранить фотографии, распечатать их, чтобы можно было провести пальцами по глянцу.

Daughter — Mothers

— Эй, — внезапно Чон чуть расслабляет хватку на груди Юнги, подняв голову к верху. Парень, заметив его изменившееся настроение, тоже оборачивается, на секунду замирая. Чимин прослеживает за их взглядом, голову задирает чуть наверх, и в его глазах в эту секунду проносится целая жизнь, отражаются планеты, материализуются новые из сотни созвездий. Перед ними, как на сверкающем блюдце, предстаёт в виде переменчивой разноцветной и величественной картина. На этой картине не бывает повторов, это сложная композиция из огненных лент, рассекающих небосвод полос, великолепных занавесей, пучков стрел и многоцветного дождя. Это поистине одно из самых удивительных и грандиозных по своему размаху атмосферных явлений. Парни больше ничего не говорят, а Чимин даже не решается пока ничего сфотографировать. Он уверен, что у него будет не одна возможность запечатлеть северное сияние. Оно может быть практически неизменным в течение нескольких часов, но порой смена цветов происходит мгновенно. Форма и границы полярных сияний перестраиваются прямо на глазах. Сочетание этих факторов делает верхнюю границу размытой и будто уходящей, всё более бледнея, вверх до бесконечности. Нижняя же граница чётко очерчена и ярко освещена. Тёмное, словно чёрный бархат, небо ясной морозной октябрьской ночью. И вдруг — зажигаются на нём переливающиеся друг с другом синие и зелёные сияющие полосы с розовыми и красными вкраплениями. Танцуя, словно пламя, этот вид увлекает, завораживает, навсегда запоминается, и уже на протяжении многих тысячелетий будоражит разум людей. Легенды часто упоминают полярное сияние, рассказывая о сияющем мерцающем мосте, который периодически появляется на небосводе для того, чтобы Боги могли спуститься на землю. Одни истории трактовали лучи полярного сияния как огни в руках валькирий, чьи доспехи начищены до блеска настолько, что от этих лат в небесах возникает удивительное сияние. Другие — рассказывали о том, что игра огней — это танец душ умерших девушек. Но это действительно не важно — не имеют никакого значения ни легенды, ни присказки, ни старинные истории предков, когда тебе удаётся запечатлеть подобное собственными глазами. Знаете, Чимину просто нравится жить. На самом деле, он не может с точностью сказать, когда простая обыденность начала приносить ему истинное наслаждение. Но ему нравится встречать рассвет и провожать яркий закат, который пронзает комнату Пака своими лучами. Он нечасто упускает момент полюбоваться заходящим за высокоэтажки солнцем. Он просто любит наблюдать за тем, как оно отражается в окнах зданий и молча радуется тому, что ему досталось такое потрясающее место жизни. Небольшое, но уютное, где он чувствует себя действительно дома. Прямо как было у бабушки. Ему нравится забираться на кровать, открывать нараспашку окна и подставлять себя осенним лучам, жмуриться и делать всё больше фотографий различного неба: розово-голубого, красно-синего, оранжево-фиолетового. А потом брать масляные краски или акрил, ждать момента, когда большой диск начнёт заходить за горизонт, а потом водить кисточкой по маленькому холсту размером с ладошку. Ему нравится засыпать под громкий звук ливня, который долбит по крыше, нравится испытывать некий страх при грозе. Нравится слушать любимую музыку в наушниках, пока сидит в вагоне метро. Нежиться в чьих-то объятиях. Покупать и упаковывать подарки друзьям на день рождения. Наверное, вступать в перепалки с Сокджином и раздражаться. Переживать из-за завтрашнего дня. Да, у Чимина не так много свободного времени, чтобы веселиться или заниматься тем, что ему нравится. Его мысли тонут в чашке кофе, пока он сидит за столом в ночном кафе. Он всё время водит ложкой по дну, будто размешивает вкус горьких букв. Шелест страниц. Дым. Сейчас в его душу врывается порыв грусти. Воспоминаний. Нелепых улыбок длиною в целые минуты, затем глухих ударов в груди, от которых порой можно задохнуться. В такие моменты, наедине с тихим счастьем, ты готов вечно ждать солнца. Звонки родной бабушки и долгие разговоры часами даруют уют. Приезды в старый затерянный город в свободное время, доброта и забота о любимых. Мягкая старенькая кошка с изумрудным блеском в глазах. Свежий воздух, мягкие гвоздики, тёплый чай с мёдом. Дождь, чьи капли грубые и мягкие одновременно, лунный свет в открытом окне, молодость и цветение любви к себе. Время возрождения и баланса. Это был октябрь. Месяц старых книг со стёртым «1967» годом, месяц послеобеденных солнечных дней, глянцевых губ и расслабленных мыслей. Туманного утра, длинных разговоров всю ночь. Чимин бросает взгляд на зачарованных друзей, которые искренне разделяют его чувства и настроение. Пак ощущает тепло в груди — оно разливается негой по всему организму, когда в его голове проносится звонкая мысль, которая запечатывается там навсегда. Он напишет её на лучшей фотографии каллиграфическим почерком, выведет плавно и красиво, а сейчас он позволяет чувствам забрать его с собой.

«И в этот момент, клянусь, мы стали частью вечности».