Маринетт Дюпен-Чен улыбается

— Мне… Мне очень жаль, Маринетт, но… Ты мой друг… Я не могу воспринимать тебя по другому… Мне жаль. Слова всплывают в памяти, пронзая грудь подобно сотне маленьких игл, тонких и хрупких, но доставляющих невыносимую боль. Они вертятся в голове снова и снова, не замолкая ни на минуту. Маринетт открывает глаза и садится на кровати. В комнате темно и тихо. На столе стоит тарелка с давно остывшим супом. Мама принесла ее на ужин. А с утра как обычно молча унесет, тяжело вздохнув и опустив глаза в пол. Взамен принесет чай со свежим круассаном. Они, наверно, так и останутся лежать на столе. Аппетита нет. Чувство вины перед родителями встало комом в горле, не давая нормально вздохнуть. Они ведь волнуются. Дюпен-Чен несколько раз попробовала сглотнуть, чем вызвала только тошноту. Мама не виновата. Папа не виноват. Адриан не виноват тоже. ОНИ ВСЕ ТУТ НЕ ПРИЧЕМ. Это ты. Ты недостаточно хороша, чтобы быть ему больше, чем просто другом. — Хватит, — тихо произнесла Маринетт сама себе, упираясь взглядом в стену. Ты недостаточно старалась. Приложила слишком мало усилий, вот и оказалась не нужна в кульминационный момент. Ты не достойна хэппи энда. — Замолчи, ты не права. Это не моя вина, — голос хриплый после долгого молчания, почти шепот, однако в тишине ночной комнаты слова грохочут подобно раскату грома. НЕ ТВОЯ ВИНА?! Не смеши меня. Какая же жалкая попытка себя утешить. Взгляни правде в глаза! Ты видела свои оценки? Думала, идеального Адриана могут впечатлить эти жалкие B+? А ведь это — единственное твое достижение. Даже в дизайне ты не преуспела, хотя работала годами. Разве то, что ты делаешь сейчас, похоже на результат долгого и упорного труда?! Таким образом, скоро и родители откажутся от тебя. Никчемная девчонка, позор семьи. Думаешь, они волнуются за тебя? Ха! Они просто боятся, что если бросят тебя, то их будут осуждать. Только и всего. А Адриана никто осуждать бы не стал, вот он и отказался от тебя. Ты. Ему. Не. Нужна. — Прекрати! — Дюпен-Чен инстинктивно зажала уши руками, стараясь заглушить мерзкий голос, и зажмурилась. — Хватит! ПОЧЕМУ ТЫ ГОВОРИШЬ ВСЕ ЭТО?! — на последнем предложении голос сорвался на крик. Девушка еще сильнее сжала руками голову, но голос не умолкал. Он звучал, раскатываясь мерзкими вибрациями, отовсюду: из головы, живота, рук, ног, ушей, кровати, письменного стола, стен и пола. Никуда не скрыться. Я открою тебе глаза. Ты — ничто. Просто мусор. Не понимаешь элементарных вещей и до сих пор тешишь себя надеждой на светлое будущее. Но его не будет, так почему бы тебе прямо сейчас не проломить голову о стену, чтобы сделать всех счастливыми?! Ты — обуза. Твоим друзьям плевать на тебя, родителям плевать на тебя, Адриану плевать на тебя. Но ИХ я не осуждаю. Потому что во всем виновата лишь ты. Ты и только ты. Не хочешь приложить и капли усилий для достижения своих желаний, так получай заслуженное. — Я… — глаза защипало, но они остались сухи. Голос выровнялся. Ком из горла перешел в грудь, где начал медленно ворочаться, разъедая своей желчью все, чего касается. — Ты права… Скажи: «Это я виновата.» — Это… это я… виновата. Это я виновата. — Это я… виновата. ЭТО Я ВИНОВАТА. — Это я виновата. Во всем виновата только я. Я должна была стараться больше, прилагать больше усилий. Должна была стать лучше. Я должна… — голова медленно повернулась к тарелке с супом. — Я должна перестать быть обузой для всех. Должна радовать родителей, чтобы они не бросили меня. Маринетт села, опустив ноги на теплый ковер. Ворс защекотал ступни. Она поднялась и тут же пошатнулась, ухватилась за тумбочку, чтобы не упасть. Перед глазами потемнело и закружилось. Ноги с непривычки двигались с трудом. Все затекло. Сколько она не вставала с кровати? Неделю? Или больше? Чтобы попривыкнуть потребовались долгие минуты. Все также пошатываясь, Дюпен-Чен побрела к столу и со стоном опустилась на стул. Надо поесть. Если не получится — смыть в унитаз. Ложка, кажется, весит тонну. Рука дрожит. Суп холодный. Ложка за ложкой тарелка медленно пустеет. Надо порадовать маму. И сказать, что суп был вкусный, потому что, она, похоже, разучилась готовить. Суп на вкус как вода. Желудок словно разрывает от боли. Но это пройдет. Так всегда бывает в последнее время. Это твое наказание за то, что заставила маму тратить на еду, которую ты даже не ешь, силы и деньги. — Да. Я сама виновата. Боль в желудке — доказательство. Я должна просто принять его, да? Когда тарелка опустела, Маринетт поднялась со стула и вернулась в кровать. С утра мама найдет пустую тарелку. — Может, тогда она все-таки не бросит меня. Заснуть этой ночью Маринетт так и не удалось. Снова. *** Лишь только забрезжил рассвет за окном, Маринетт снова поднялась. Она прошла в ванную. Приняла душ, тщательно почистила зубы (во рту привкус рвоты, желудок не выдержал испытания супом) и умылась. Расчесала волосы и собрала заметно отросшие волосы в два привычных хвостика. Челка закрывает глаза. Хорошие девочки так не выглядят. В комнате остались ножницы. Чик-чик. Мерзкий звук. Руки дрожат. Ножницы тяжелые. Чик-чик. Длинные пряди падают в раковину. Маринетт всматривается в собственное отражение. Когда она успела проткнуть ножницами глазницу? Кровь струится по щеке, по пижаме и капает на пол. Кап-кап. Девушка медленно моргает. Показалось. *** Чистая и выглаженная одежда висит в шкафу. Маринетт надевает то, в чем ходила в школу раньше. Когда приходит мама с завтраком, она чуть не роняет поднос. — Я собираюсь в школу, мам, — Маринетт Дюпен-Чен улыбается. Неестественно широкая улыбка не касается глаз. *** В школе Алья сначала в ужасе отшатывается, лишь только увидев Маринетт, а потом начинает реветь. — Я столько раз тебе звонила! Приходила к тебе домой, но ты не говорила со мной! Я так волновалась! Прошел целый месяц! Врушка. Ты ведь тоже хотела бросить меня, да? Маринетт Дюпен-Чен широко улыбается и говорит, что ей просто надо было остыть после отказа Адриана. -Ты выглядишь, как зомби, – Алью все устраивает. Она не пытается узнать, что случилось с подругой. Маринетт Дюпен-Чен улыбается снова и глупо хихикает, почти также, как когда-то раньше и говорит, что из-за нервов аппетита не было. Скоро она обязательно наберет пару кило. Она же тааакая сладкоежка. При мысли о еде чувство такое, будто сейчас снова вывернет наизнанку. Но хорошие девочки много кушают и при этом не толстеют. Так что два пальца в рот — и все снова в норме. Алью все устраивает. Она улыбается в ответ. *** Адриан смотрит на Маринетт с ужасом. Маринетт Дюпен-Чен улыбается. Говорит, что болела. Говорит, что из-за этого аппетита не было, вот и похудела. Адриан облегченно выдыхает. Радуется, что не придется брать на себя вину за никчемную тебя. Маринетт Дюпен-Чен продолжает улыбаться. Ее голос звучит ровно. Она спрашивает: — Надеюсь, мы можем остаться друзьями и забыть о моем признании? Это было глупо. Адриан улыбается также широко и солнечно, как прежде. Предлагает вместе пообедать. Все снова стало хорошо. Она перестанет быть обузой. Она больше не будет никого грузить своими глупыми чувствами. *** Маринетт Дюпен-Чен смотрит в зеркало в школьном туалете. В нем отражается милая девочка в милом платье. Ее можно смело назвать идеальной. Оценки всегда не ниже A+. Платье сидит отлично, как на манекене, волосы собраны в два симметричных хвостика, легкий макияж почти незаметен, но делает лицо более привлекательным. По ее лицу стекает кровь. Отовсюду торчат осколки разбитого зеркала. Костяшки пальцев разбиты. Она сама это сделала. Это — ее наказание. Нельзя было есть ту булочку на обед. Идеальная девочка из зеркала мило улыбается, когда в туалет заходят две ее одноклассницы. Они улыбаются в ответ. Все как обычно. Видение исчезло. Зеркало цело. Маринетт Дюпен-Чен уходит, растягивая губы в неестественно широкой улыбке, которую все так любят. Она все еще недостаточно старается.