вулкан страстей

Он, видно, в ссоре с головою, Видно, сам себе он враг, Надо ж выдумать такое — во дурак!

***

«Я должен это сделать». В густом воздухе вагона железный запах крови различим настолько отчетливо, что кажется, будто ей обмазали все стены, пол и потолок. С каждым коротким вдохом наполнять легкие становится все сложнее. Высокий ворот поношенной толстовки сдавливает горло тугой удавкой, и парень посильнее натягивает ладонями рукава. Другие пассажиры для 27 градусов жары выбрали что-то полегче, но ему почему-то невыносимо холодно. Бодрый голос диктора, заглушая шум толпы, произносит: «Станция Лубянка». Странный юноша вздрагивает всем телом и, будто забывшись на секунду, несется к выходу. «Я должен. Должен. Должен», — крутится у него в голове непрерывным рефреном. Он принимается шатко плестись к самому центру платформы, провожая уходящий поезд полным ужаса и отчаяния взглядом. Веки опухли от слез, бегущих огромными каплями по щекам, губы кривит неестественная гримаса, руки колотит, будто в лихорадке, но ноги все так же несут его вперед, пока не достигают места назначения. Парень резко останавливается, как вкопанный, прирастая к граниту платформы подошвами кроссовок, не в силах пошевелиться. Подступается все ближе к краю, пересекая одну ограничительную линию за другой. «Должен». Невдалеке уже виден яркий свет фар, слепящий больные глаза. Он вновь тщетно пытается отодвинуться от путей, но волю в который раз, словно обертку от жвачки, сминает невидимая сила. «Должен». Окончательно обезумевши, юноша смотрит на девушку рядом и одними губами шепчет ей: — Помогите. Но девушка не обращает на него внимания. «Должен». Кажется, это конец. «Должен». Он вдруг камнем бросается вниз под аккомпанемент оглушительного гудка и женского крика. Рельсы густо окрашивает бордовый.

***

Назар отрывистым, давно отточенным движением руки колет себе палец плоской стерильной железкой с острым кончиком, какими обычно берут в больницах анализ капиллярной крови. Ладонь резко прожигает мерзкое, осточертевшее чувство металла под огрубевший от бесчисленных подобных манипуляций кожей, однако эффект тотчас пропадает, стоит ему вынуть иглу. Он наспех сжимает подушечку другой рукой прямо до посинения и терпеливо ждёт, пока поверх ранки проступит капля алой крови. Затем берет со стола, застеленного грошовой черной тканью, сплошь покрытое трещинами и сколами квадратное зеркало и мажет пальцем где-то в нижнем углу, пристально рассматривая свое ломаное отражение темными, полными самодовольства глазами. Степенно подпаливает пучок горькой даже на запах травы. Застывает в ожидании. В комнате темнота, разбавленная только всполохами зажженных свеч и влажным блеском женских глаз напротив. Сбоку от него открыта настежь форточка, впускающая в душное помещение хотя бы немного прохлады июльской ночи. Вотяков, полностью облаченный в черное, в этой атмосфере смотрится крайне мистически и даже немного жутковато. Как раз так, как надо. Вдоволь напялившись в так называемое зеркало, он принимается шарить рукой по столу, выуживая из кипы старинных книг сомнительного происхождения потрепанную тетрадку, раскрывает ее на последней странице и, понизив голос чуть не до хрипа, начинает спешно бормотать странное заклинание. Ну то есть как заклинание… Нашел час назад всю эту ахинею в интернет-кафе на каком-то не особенно популярном форуме любителей эзотерики с ярко-красной гигантской надписью «БЕСЕДЫ С ДУХАМИ» на фоне готических серебристых загогулин, выступающих из черноты. И текст там ещё был такой мелкий-мелкий, почти весь нечитаемый, но Назар все же явил чудо зоркости и псалмы эти разобрал. А то на прошлой неделе клиентка со слуха все его наработки узнала и не преминула сообщить, что ей такое же заклятье другой маг месяц назад читал, вот только результата что-то все нет. Вотяков тогда ей в красках объяснил, что у того экстрасенса просто силы колдовской мало, потому и не сработало. Наивная девчонка лет 17, конечно, поверила, спешно закивала, но вот дилетант наш все равно знатно ошалел и архивы свои решил обновить. Вот в тетрадку даже новое выписал, как самый примерный ученик. В объявлениях, расклеенных по всем спальным районам Москвы он, конечно, и опытный чернокнижник, и потомственный провидец, и чуть не с сатаной на короткой ноге, но на деле всего лишь очередной шарлатан, тянущий деньги из горя и желаний простого люда. Вот и пыжится над всей этой паленой бутафорией что есть мочи, чтоб хоть пыль в глаза пустить. Да, плохой. Беспринципный. А кто хороший? Время сейчас такое. Из телика, конечно, только и твердят про новое тысячелетие и новую главу. Только вот что ему эти разговоры? Жрать-то все равно нечего, хоть говори, хоть нет. А тут вон как удобно сложилось: полстраны либо воду у экрана заряжает, либо ложки ко лбу прикладывает, все надеясь, что прилипнут. Почему бы и не навариться? Поначалу стремно было вот так напропалую врать, а потом поостыл, отпустило. Да и зачем жалеть-то? Сами же идут, никто их на коленях не умоляет. Не к нему припрутся, так к другому — все одно. Хотя, воздадим должное, клиентуру он свою жалел, холил и лелеял, особенно по сравнению с другими «провидцами». Вот уж там шкуродеры так шкуродеры, а он на полшишечки, чтоб и у честных тружеников все-таки на житуху осталось хоть немного. А уж скольких пришлось от суицида и от расправы отговаривать, мама дорогая! Глаза вытаращишь! Понимаете, тысячелетие-то новое, да только проблемы все старые… И способы борьбы с ними тоже. Учеба у парня шла неплохо, преподаватели в школе говорили, что можно даже в институт счастья попытать, но что там этот институт, боже ты мой! Стипендия копеечная, работу потом днем с огнем не сыщешь, к тому же батрачить нужно… Бесполезное занятие! Свое дело мутить — вариант тоже не лучший: рэкетиры быстро всю выручку к рукам приберут. Парень бы не побрезговал и в криминал податься, как батя, только вот подлец этот ещё в Иркутске успел накуролесить, притом в грандиозных масштабах. У братвы все деньги собрал и свалил куда-то в дальние дали. Назара с мамкой тогда чуть не порешили, благо дело мудрая женщина скоренько додумалась под шумок в Москву когти драть и фамилию на девичью сменить. В общем, в криминал ему тоже путь был заказан. Пробовал челночничать, пока не выяснилось, что и здесь хорошая крыша — дело стратегической важности… Вот и докатился до жизни такой. И теперь каждый день самозабвенно разыгрывал по собственному сценарию умопомрачительные спектакли. — Бери зеркало в руки, — крайне загадочно говорит он женщине, что сидит по ту сторону стола. У нее недавно мужа убили за какие-то тёмные мутки. Вотяков, честно признаться, не вполне даже понял, за какие. Она была, конечно же, глубоко ошарашена и к тому же крайне обозлена и на его палачей, и на несправедливость, и на весь мир в целом. Осунувшееся лицо, передернутый в кривую линию рот, совершенно страдальческий излом бровей, густые тени под глазами, заметно трясущиеся руки, измученное голодом тело. Она наверняка плачет на кухне ночами, не включая свет, и совсем ничего не ест, но на людях держится неплохо. Как бы то ни было, горе ей вовсе не к лицу. Да и к лицу ли оно хоть кому-то? — Смотри на свое отражение, — продолжает Назар. — Внимательно смотри. И думай о нем, зови. Он снова окидывает женщину взглядом, и по спине у него пробегает противный холодок. Обманывать ее сейчас совсем бесчестно, но и на попятную идти уже поздно. «Нужно, пожалуй, ещё пару раз повторить, чтоб не смела на себя руки накладывать… Дескать, он ее там не ждёт», — думает про себя аферист, а вдова меж тем меняется в лице. — Пришел? Видишь его? — настойчиво уточняет Вотяков. Женщина, словно выйдя из транса, вдруг швыряет и без того многострадальное зеркало перед собой. Все ее тело прошибает дрожь, как от удара током. — Видела? — переспрашивает парень. — Видела, — отвечает испуганно клиентка. — Вот только это был не Лёша. — А кто? — Какой-то мужик, кажется… страшный такой, глазищи красным горят… — растерянно лепечет вдова. — Вы кого призвали? Я мужа хотела видеть, а пришло самое настоящее отродье! А если на мне теперь проклятье какое?! — окончательно впадает в панику она. — Подожди, успокойся! Это был знак, как ты не понимаешь…- пытается урезонить ее Назар. — Да какой знак, господи боже! — О том, что будет, если решишь с жизнью своей играть, — он изо всех сил старается говорить спокойно и степенно, будто видел такое уже сотню раз. — Не надо мне таких знаков! — выпаливает женщина. — Мне вообще от вас больше ничего не надо! А ну быстро ведите меня к выходу! Вотяков, из соображений прагматичности берущий деньги вперед, шустро поднимается со стула, указывая рукой на дверь. Не хватало ещё скандала на ночь глядя, соседи и так его еле терпят. — Как знаешь. Идем, — твердо заключает он. Клиентка, словно укушенная, семенит к выходу, приговаривая по пути: «Свят-свят-свят». — А про знак подумай! — выкрикивает он вслед, пока вдова чуть не бегом направляется к лестничному пролету. Ответа на эту реплику Назар не получает и, закатив глаза, закрывает дверь на замок. «Да, нехило ее смерть мужа придавила, видать, совсем чердак потек… Вот сначала за чертовщиной прутся, а потом богу молятся! Что за народец?» — думает про себя он. За свою весьма успешную — и весьма прибыльную — карьеру он и не такое повидал, конечно, но осадочек что-то как-то остался. Вотяков включает в квартире свет, с непривычки накрывающий ударной волной, устало трет веки и тяжко вздыхает. Слава богу, эта клиентка на сегодня была последняя, и можно, наконец, заслуженно отдохнуть от чужих проблем и загонов. Двенадцатый час, а он даже не обедал ещё, шутка ли! Юноша апатично плетется к холодильнику, еле волоча ноги, открывает дверцу, впервые за день испуская разочарованный стон. Картина и правда не радует: мышь там повесилась с таким размахом, что велик соблазн последовать ее примеру. Уже вялая половина лимона делит решетчатую полку с банкой маринованных огурцов неопределенной давности и тремя дольками посеревшей от времени шоколадки «Аленка». Что ж, выбор, прямо скажем, скудный, но в магазин идти уже поздно, так что чем богаты… Парень выкладывает все это хозяйство на стол, нехотя ставит на плиту чайник, режет потрепанный жизнью лимон, из которого даже сок не брызгает, и не без усилий открывает банку соленостей. Новая жизнь там, вроде, пока не завелась, так что в пищу употребить, пожалуй, можно. Тоска смертная, конечно. Вот так работаешь-работаешь, а поесть вечером все равно нечего. Куда только деньги уходят? Вроде, и доход приличный, а все равно улетает со скоростью света, зараза. Пустившись в совершенно экзистенциальные размышления, Назар подцепает один огурчик вилкой и с содроганием начинает жевать. Что ж, тут в принципе только два варианта: он либо выживет, либо нет. Но то, что предпосылок ко второму исходу пока не наблюдается, не радовать не может. А уж после вынужденной голодовки длиной в полдня и этот деликатес кажется ему манной небесной. Чайник монотонно свистит, несказанно действуя на нервы, и Вотяков прямо в кружке заливает кипятком смесь из листьев мяты и, кажется, сушеной лаванды. Благо, всякие травки у него, как у настоящего «практика», всегда в доме найдутся. Расправившись с огурцом, словно разъярённый лев с добычей, он подхватывает чашку чая, столетний шоколад и направляется к телевизору, чтобы хоть немного развеяться после тяжелого дня. Главное на новостную передачу не наткнуться, а то совсем тоска. Уж лучше песни про братву послушать с проникновенным видеорядом впридачу или программы про коллег по цеху посмотреть. Водички там на всемирный успех зарядить, все такое… Ему бы не помешало. Правда, вместо водички сегодня чай, но это все лирика, правда? Главное, что цель благая. Однако наполеоновским планам, кажется, сбыться не суждено: на полпути парень резко вздрагивает и глухо шипит, окропив руку кипятком. — Чтоб тебя! — раздраженно выдает он вслух. Да уж, паршивый сегодня день! Все как-то наперекосяк, куда ни глянь. Теперь ещё и за тряпкой тащиться… За что только ему такие страдания? И с чего он вообще трястись начал, как больной и немощный старик? Вроде, не наблюдалось за ним нервных тиков. Видимо, дядюшка Альцгеймер уже в шею дышит… Раздосадованный Назаров взгляд резво мечется по всем углам коридора в поисках поверхности, на которой можно было бы разместить треклятую кружку, и непроизвольно падает на трельяж. Лак на темном дереве жечь горячей керамикой, конечно, жалко, но деваться некуда. Назар, взбодренный пролитым чаем, шустро расставляет пожитки на низкой тумбочке, успевая даже подложить под кружку забытую в прихожей, нечитаную газету. Ошпаренный, но не сломленный юноша внутренне хвалит себя за выдающуюся хозяйственность и поднимает глаза. На смену гордости без промедления приходит испуг. В стареньких зеркалах он видит отражение, вот только на него самого этот силуэт не сильно походит. Из темноты выступает высокая, статная фигура, словно в плащ, облаченная в кожанку, висящую мешком на крепких плечах. Что примечательно, куртка отличная: кожа лоснящаяся, качественная, фактура облепляет тело именно так, как нужно, подчеркивая, даже преувеличивая достоинства и скрадывая недостатки. От этого род занятий хозяина определить становится сложно. Эдакий перепанк-недобандос. Вотяков ошарашено и безмолвно продолжает рассматривать парня. Мягкие, расслабленные черты лица, узкие губы с приподнятыми уголками, до странности бледная кожа, пшеничные, почему-то неестественно вьющиеся волосы — все это великолепие перечеркивают здоровенные, яркие, как два фонаря, глаза, горящие зловещим красным огнем. — Ебать, пиздец! — выпаливает подсевшим от страха голосом Вотяков. На губах незнакомца из трельяжа вдруг расцветает нахальная ухмылка. Но вот Назару почему-то совсем невесело. Он на мгновенье даже застывает в ступоре, а затем резко выдыхает весь воздух из легких и крепко зажмуривается в неверии. Желудок у парня, кажется, прилипает ближе к спине, по позвоночнику бежит непрошеная волна противных мурашек, а все тело враз словно каменеет. «Надо делать что-то, как-то бороться что ли…» — храбро отмечает в мыслях он. Да и правда, тут уж либо на тот свет пора пришла, либо в психбольницу. От судьбы в любом случае не убежишь и не скроешься. Вотяков буквально силой заставляет себя снова взглянуть на этого непонятного чертилу, но фигуры в зеркале уже и след простыл, стоит ему открыть глаза. «Да, заработался я сегодня… — недоумевает он про себя. — Привидится же такое!» В голове сразу всплывают слова клиентки о красноглазом бесе, но он гонит тревожные мысли от себя подальше, затыкая внутренний голос, визжащий об опасности, и идет за тряпкой, чтобы вытереть пролитый чай. Назар все-таки какой-никакой, а скептик.

***

Вова впопыхах одевается, разбрасывая разного рода и степени поношенности футболки, ветровки и джинсы во все стороны. Сгребает в охапку какие-то бумажки, изрисованную маркером карту метро и наполовину исписанный блокнот с кучей закладок, помет и загнутых страниц. Дрожащие ладони мешают нормально справиться с молнией на легкой ветровке, и парень, устав бороться, оставляет вещь наполовину расстегнутой. Черт бы с ней. «Главное успеть». Он в панике хватает ключи от квартиры и почти тут же роняет их на пол. Поднимает. Замирает на пару секунд, мысленно проверяя, все ли взял, цепляет на голову кепку, а после стремительно вылетает из коридора, оглушительно хлопая дверью за спиной. «Главное успеть». Если он все правильно рассчитал, если верно отследил логику, через полчаса ему нужно быть на Лубянке. В этот раз все случится именно там, Сорокин почти на сто процентов уверен. Юноша нормально не спал вот уже которую ночь, корпя над своим расследованием, питался почти исключительно растворимым кофе и сейчас двигался чисто на адреналине и природной пытливости. Кто же знал, что его увлечение писательством, а затем пять лет на журфаке заведут его в такую непроглядную задницу… Мальчик, рьяно горевший статьями, справедливостью и правдой, все мечтал найти интересный сюжет, громкое дело, рассекретить всех, разнести… вот только репортер — профессия и так ой какая неблагодарная, а уж посреди разборок олигархов с главами ОПГ тем более. В общем, попадало парню со всех сторон: справа разбойники щемили, а слева начальство. То не пиши, сюда не суйся… Никакого простора для творчества. Видано ли: всей страной обсуждаем не самый удачный видеомонтаж с так называемым «йети», а о серьезных проблемах молчим. Но вдруг удача! В Москве начинается загадочный психоз: люди бросаются под поезда метро чуть не каждую неделю. Издания разной степени авторитетности ломают голову, гадают, что за летнее обострение самоубийц произошло на этот раз, ведущие телепередач в серых костюмах беснуются, крича во все легкие то ли о заразном сумасшествии, то ли о массовом гипнозе. Мальчик, в душе которого дотлевали ошметки былых амбиций, конечно, вцепился в новую возможность руками и ногами, лишь бы не упустит громкое расследование! Сидел сутками за вырезками из газет, крутил настройки радио, разбирался в данных, пока не вычислил до слез простую систему, которую никто до него разглядеть не мог. Мальчика, умудрившегося за секунду вновь вспыхнуть давно любимым делом, сама фортуна в губы целовала, вот скажите, как здесь остановиться?.. Вова твердо решил самолично проверить верность своих догадок, и теперь вот не щадя собственной шкуры, понесся навстречу очередному приключению, конец которого пока неясен. Но, черт возьми, неважно, поджидает его ветреная слава или верная смерть, он обязан довести расследование до конца. «Главное успеть». По дороге до станции юноша бредет, словно пьяный. Мысли путаются, затягиваясь все туже в клубок, который так сложно будет распутать. Дома, жилые и не очень, мелькают где-то на краю поля зрения, мешаясь в единую, охристо-голубую массу. От подъезда прямо, затем вынырнуть на широкий тротуар, пройти вдоль главной дороги, свернуть в переулок, а оттуда минуты 3 до ближайшего метро. Сесть на Таганского-Краснопресненскую, едва успев запрыгнуть в вагон, выйти на Кузнецком, притопить по эскалатору… и все в какой-то мерзкой лихорадке. «Главное успеть».

***

Взгляд диких и в то же время мертвенно спокойных, налитых красным глазищ уставлен на Назара в упор. Он парализует страхом, не дает и пальцем пошевелить. Дыхание парня сбивается на рваный и хриплый ритм. Тело нещадно дрожит от животного ужаса и от желания испарится, свалить куда-нибудь подальше вот прямо сейчас или вовсе сдохнуть, только бы не видеть перед собой это чудище. — Что за ебатория? — спрашивает он севшим, будто не своим голосом. — И тебе привет, родной, — с ехидным смешком заявляет монстр. А точнее все тот же мужик, что пару часов назад пялился на него прямо из зеркал трюмо. То же лицо, те же руки, ноги, белая футболка, даже кожанка мажорская та же — все сходится. К горлу у Вотякова подкатывает тошнота, становится почти невыносимо холодно, ладони потеют. Все, финита ля комедия. Кажется, он совсем уже спятил со своими этими приворотами-отворотами. Как иначе объяснить эти богомерзкие, повторяющиеся галлюцинации, парень не знает. Психушка по нему плачет горькими слезами, психушка. Доворожился, чародей хренов. — Ну что ж ты не здороваешься, Назар? Невежливо, — слишком мягко для бесятины тянет незнакомец. — Ты не реален… — слабо и надорвано лепечет в ответ экстрасенс. И откуда он вообще знает его, Назарово, имя? Бред какой-то, ей богу. — Да как же? Вот он я, стою перед тобой, как лес перед травой, — подчеркнуто весело возражают ему в ответ. — Все это неправда… — не сдаваясь, наполовину мычит с головы до ног укутанный в оторопь Вотяков. Он замыленными глазами более детально изучает аномалию, пробегая по лицу юноши напротив шустрым взглядом. Это от внимания блондина не уходит. Тот гаденько ухмыляется, прямо как в их первую «встречу», и напористо тянет за руку, прикладывая ее к своей груди. — Ну, хочешь — потрогай. Назара это прикосновение палит, как огонь, то ли жаром чужого тела, то ли холодом тела собственного. Да, чудеса… Уже и тактильно научился галлюцинации ощущать, видно, прогрессирует его шиза ударными темпами. Ну все, ему теперь точно только одна дорога — в дурку. Он спешно одергивает ладонь. — Надо же, впервые вижу такую тягу к отечественной психиатрии… — задумчиво заключает исчадие ада. — Откуда ты такой выискался? — Ты что, мысли мои читаешь? — уже совсем тихо мямлит Вотяков. К такому повороту он точно готов не был. Это его проведение за постоянный обман карает, как пить дать. — В целом можно и так сказать, да. То есть ещё и в целом? Ничего непонятно. Специфические у Назара, видения, однако. Первородный страх, вдруг отходит на второй план, уступив место полному отчаянию. Хочется даже плакать, растирая ладонями веки, звать мать и молиться о спасении души. Совсем тухло в общем. — Ты кто такой? — все-таки уточняет юноша. — Как хорошо, что ты спросил, а то неудобно выходит, не представлены даже… Зовут меня Марк Маркул. Можно ещё Маркас Маркулис, тут уж как тебе удобно, в сущности один хрен. — Как так?.. Какой Марк? Издеваешься? — сыплет Вотяков насущными вопросами. — Нет, с чего бы? Марк, самый настоящий. Честно говоря, настоящий во всей этой ситуации скорее мрак. Угораздило же… — Как ты здесь вообще оказался? Зачем с рассудком моим играешь? — не унимается Назар. — Ни с чем я не играю, что за ребячество? Ты меня призвал — я пришел. Какие ко мне вопросы? А вопросов было много, притом самый разнообразных и не всегда цензурных. — Ничего не понимаю… В смысле призвал? — все не унимался Назар. — Да ты, видимо, по жизни не особо в логике силен, — резво подтрунивает Марк. — А вот оскорблять не надо! — как-никак остатки достоинства у шатена пока ещё сохранились. — Ну-ну, распетушился… — миролюбиво бухтит Маркул себе под нос. — Короче давай по-быстрому решим уже, у меня и без тебя дел по горло. Чего хотел? На что контракт заключать будем? Что отдать готов за свое желание? Не тяни только, умоляю, я и так тебя от транса откачивать устал уже. — Ну, охуеть теперь, — коротко резюмирует Вотяков. — Слушай, а можно личный вопрос, не по теме? Ты в школе в каком классе учился? — В «б», в математическом, — недоумение в голосе Назара можно половниками черпать. — А такое чувство, что в классе коррекции, — язвительно заявляет бес. — Это ты на что намекаешь? — вспыхивает парень, самолюбие его задето безвозвратно. — Да какие намеки, что ты… — за этим заявлением следует многозначительная пауза. — Определяйся давай. — Нет, ты чего от меня хочешь-то? — все наседает Назар. — Объясняю ещё раз для особо понятливых, — медленно, с нажимом на каждое слово принимается растолковывать демон. — Ты сегодня с зеркалом колдовал? — Что-то вроде того, — отвечает честно юноша. — Умница, колдовал, значит. В ритуале своем ты звал кого-то, да? Вотяков лишь в полном недоумении кивает, смешно потрясывая головой. — Меня ты призывал, меня, — Марк даже для верности тычет пару раз указательными пальцами себе же в грудь. — А меня только для известных дел зовут, золотко. Чтобы сделки заключать. Здесь уж Назар окончательно впадает в ступор. Какие, черт их дери, сделки? Какие призывы? Он заклинание из интернетов скоммуниздил чисто случайно, зачем ему сейчас вот это вот все? — Не дошло, да? — уточняет Маркул абсолютно упаднически. — Ты, дружок, демона настоящего к себе в квартиру пригласил, это-то ты понимаешь хотя бы? — Я по ошибке… — извиняющимся тоном возражает Вотяков. — По ошибке или нет, а контракт я заключить обязан, — настаивает блондин. — У нас такие правила. У Назара все внутренности вмиг бухаются вниз, а в глазах начинает темнеть. Крупно он попал, однако, со своей работой. Проблема покруче рэкета будет. Марк же в ответ обводит юношу взглядом, в котором плещется даже не море, а сразу целый океан безнадеги. «Вот с виду такой приличный, а такой тупой», — думает украдкой демон, но вслух лишь настойчиво произносит: — Расклад такой: у меня такса фиксированная, если можно так сказать, все по протоколу. Я для тебя любое желание исполню, а ты мне взамен свою душу на вечное хранение передашь. Неплохая сделка, так ведь? Назара после этих слов окончательно сковывает оцепенение. Взгляд застит плотная пелена, а тело, обмякнув, валится куда-то в темноту. Уши режет истошный крик. Назар понимает, что крик этот принадлежит ему самому, едва подрывается с дивана, весь обмазанный липким, холодным потом. Окружает его знакомая до боли обстановка родной квартиры, на заднем плане гудит какая-то очередная телепередача, на журнальном столике стоит одинокая кружка недопитого чая и валяется фольга от шоколадки. Глаза предательски режет свет люстры. Несколько секунд уходит на то, чтобы вновь вернуться в реальность и осознать произошедшее. «В области матки у вас шевеление. Чувствуете, голубушка? Шевеление. Там у вас сущность в виде змейки… Ах ты, Боже мой!» — зычно покрикивает из телевизора мистическая женщина, облаченная в чёрное.

***

На станции толпится огромное количество людей. Все они торопятся, мельтешат, снуют туда-сюда, даже толкаются, мечтая лишь как можно скорее добраться до дома, принять горячий душ, смыв с себя все тревоги дня, и по-человечески поужинать. Хмурые мужчины то ли от злости, то ли от всепоглощающей усталости распихивают девушек, женщин и других мужчин меньшей комплекции — это чтобы суметь навалять, если вдруг придется. Матери чуть не волочат за собой капризных и не очень детей. И только молодежь, сбиваясь в небольшие группы, беззаботно щебечет о своем, кажется, вполне наслаждаясь жизнью. Но спасти положение не могут и они. В плотном воздухе все равно висит тяжелая атмосфера рабочего вторника. Впрочем, в такой час это и неудивительно. Вова не без труда продирается в центр зала, тут же застывая в ожидании. Он пристально осматривает платформу, вглядывается в лица прохожих, пытается окончательно сложить все части загадки в своей голове воедино ещё раз, но все равно не может понять, чего следует ожидать. Все вокруг вдруг кажется ему из рук вон нормальным и обыденным, что совсем не вяжется с ужасом ситуации. С минуты на минуту здесь произойдет убийство. Он знает почти наверняка. Ещё немного, и какой-нибудь очередной прохожий со светлыми чертами и честными мыслями шагнет безвозвратно в пропасть, разложив голову на железных рельсах, словно на плахе. От картинок, которые подкидывает воображение, кровь в жилах не просто стынет, а по-настоящему леденеет. Господи, он должен остановить этот круговорот безумия, должен вычислить в объятиях толпы следующую жертву, должен спасти этого человека, поговорить с ним, узнать сотни тысяч подробностей… Должен раскрыть этого дело, иначе оно его окончательно доконает. Вова все провожает и провожает взглядом фигуры незнакомцев, силится отыскать хотя бы одну, самую незначительную зацепку, хоть что-то… но снова тщетно. Юноша даже успевает впасть в настоящее отчаяние и запаниковать, но вдруг выхватывает глазами его лицо. Оно бледное, покрытое липкой пленкой холодного пота, заметно осунувшееся. Парень, кажется, бесцельно плетется вдоль платформы, ведомый загадочным импульсом. Плечи опущены, ноги едва двигаются, руки безвольно свисают по обе стороны туловища, словно плети, брови плотно сведены, лоб перерезан штрихами морщинок, под глазами залегает густая темнота. По щекам его стекают крупные капли слез. Губы тесно сжаты. Сомнений нет, он — тот самый. Вова, как спринтер, срывается с места, судорожно продираясь через толпу. Он должен успеть, черт возьми, должен. Людей будто становится на порядок больше. Все они сопротивляются, толкают локтями, наступают на ноги и всячески теснят Сорокина подальше от цели, а тот все прет сквозь океан пассажиров, пытаясь не упустить из виду столь нужного незнакомца. Распихивая всех направо и налево с упорством самого строптивого бычка, он все же добирается до желанной цели. И очень вовремя: тоннель уже подсвечивают желтизной фары приближающегося поезда. Болезный паренек опасно кренится в сторону путей, делает один шаг, за ним второй, застывая у самой кромки железной пропасти. Вова всем корпусом дергается вперед, резко выбрасывает руку, тянет ладонь к чужому капюшону. Он знает, что поймает… А потом душа его ухает куда-то вниз, а тело отлетает в сторону. Не сильно, какие-то несколько десятков сантиметров, но пальцы, смыкаются и ловят лишь пустоту. Сорокин, едва не падая, в отчаянии наблюдает, как человек валится прямо на рельсы, как снизу брызжет густая красная кровь, как сталь колес перемалывает кости. Слышит предсмертный вопль и испуганные крики других пассажиров. Он в просто ужасе. Сбоку подхватывает крепкая рука, оттаскивая подальше от места происшествия. Приятный, осанистый юноша с грустным взглядом трясет его за плечи, громко и отчетливо спрашивает, не собирается ли он терять сознание от пережитого. Вова завороженно ведет головой из стороны в сторону. С плеч собеседника, соскальзывая, летит отличная черная кожанка и гулко брякается об пол. Участливый незнакомец с сочувствием поджимает губы, последний раз заглядывает в глаза, нагибается за курткой и спешит помочь впавшей в истерику девушке.

***

Храм впереди ослепительно сверкает куполами, утопая в мягких душистых лепестках жасмина. Ветер разносит повсюду тонкий аромат цветков и легкий шлейф благовоний. Этот запах обволакивает, дурманит, наполняет необычайной легкостью и кружит голову. Даже случайные прохожие, охваченные странным чувством сопричастности к природной красоте, на минуту забывают о тревогах. На их лицах яркими всполохами вспыхивают улыбки. И только солнце к нежным цветкам неблагосклонно. Оно без устали палит и жжет все подряд с самого утра. Вотяков поправляет прилипшую к спине футболку, и поглубже вдыхает, до отказа заполняя легкие жасмином. Но даже чарующий аромат не в силах избавить его от переживаний. Кажется, он действительно тронулся, раз решил бороться с проблемами вот так. В церковь Назар впервые за n-ное количество лет идет не по принуждению и не по велению профессии, а, так сказать, по зову души. Она тревожной птицей мечется в пределах грудной клетки, бьется прямо о ребра, калеча крылья, и намертво вяжет тугими узлами все внутренности где-то выше солнечного сплетения. Безумные видения последних дней будто сами по себе время от времени всплывают перед глазами, металлическими объятиями сковывают все тело. В такие моменты парень часто и беспокойно дышит, слегка приоткрывая рот, вот только насытиться кислородом все никак не получается. Кажется, мир вокруг планомерно, кусочек за кусочком, несётся в непонятно кем разверзнутую пропасть. И во всем этом хаосе ясно одно: продолжаться так не может. «Вдруг тут объяснят, что происходит… — думает юноша. — Плевать, как отнесутся. Пусть клеймят бесноватым, обряды проводят… да хоть экзорцизм, если поможет. Лишь бы не вспоминать больше». Ведомый мрачными мыслями, лишенный нормального сна Вотяков настойчиво вышагивает по направлению к цели, ведомый, будто светом маяка, золотистым сиянием железной чешуи куполов впереди. Легкость цветов в воздухе постепенно мешается с тяжелой сладостью ладана, выступают из зелени толстые стены из светлого камня и неприметное распятие над главным входом. Прямо у порога к аромату примешивается запах свечного воска и совсем немного лампадного масла. «А что если меня реально прокляли? — высекает бегущей строкой в его мыслях паника. — Вдруг в церковь даже зайти не смогу?» Назар медленно складывает вместе три пальца, с опаской прикладывает их ко лбу, затем к животу, ведет к обоим плечам, склоняет голову, но гнева небес этот ритуал, кажется, не вызывает. Будто на пробу делает шаг, ещё один и ещё… Однако по части проклятий все ещё глухо. Из груди его вырывается вздох облегчения, а язвительный голосок внутри черепной коробки незамедлительно вторит: «Напридумывал сам себе бреда, сам в него и поверил… что за человек?» Погоревав с минуту о своей никчемности, чернокнижник все же принимается осматривать просторный зал в поисках священника. Не самый воцерковленный по внутренним убеждениям аферист тем не менее часто захаживал в храм по своим мистическим делам, а потому в мраморных стенах ориентируется на удивление ловко и быстро. Весьма скоро уже неплохо знакомый Вотякову святой отец мелькает темным одеянием близ иконостаса. Целеустремленней стрелы, выпущенной из лука сильной рукой, парень бросается наперерез батюшке, уже было задумавшему и дальше заниматься своими православными делами. — Отец Илья! — зовёт негромко, но от того не менее настойчиво юноша. Крики в святилище Божьем не приветствуют, впрочем, как и ненужную суету, а Назар и без того уже нарушивший с десяток каноничных правил, откровенно наглеть не решается. Оклик приходится повторить пару раз, прежде чем глуховатый священник все же отзывается. — Слушаю тебя, сын мой, — степенно отвечает он. Вотяков, на отличающийся великим смирением, в первое мгновенье даже закипает необоснованной злостью, но враз одергивает себя. Все-таки в его проблемах престарелый мужчина виноват в последнюю очередь. — Отец Илья, — зачем-то повторяет он, затем собирается и выпаливает несвязно. — У меня начались странные видения, они повторяются, не знаю, что делать… — Какие видения? Расскажи подробнее. Что тебе явилось? — действительно неравнодушно и искренне уточняет старичок. — Не знаю, как и объяснить… — мнется Назар. — Видел какого-то мужика в зеркале. Ну, думаю, показалось… так он потом во сне ко мне пришел. Страшный такой, глазища красные… — Ох, сын мой… — обескураженно тянет священник в ответ. — Не к добру это, не к добру… А как он себя вел? Гневался? Что говорил? — Агрессии-то вообще не было, да и нес бредятину всякую, дескать, вот, сейчас контракт с тобой заключать будем, чего, мол, хочешь… Странный короче. — Контракт, значит… А что-то ещё он делал? — Нет, только это успел сказать. А дальше я уже проснулся. — Да уж, непросто, сын мой… Вотяков немного пристыжено опускает глаза в страхе перед окончательным вердиктом старичка. В голове своей он уже активно прокручивает худшие сценарии, где его, неповинного ни в чем, жгут на костре за одержимость. Но за вилами в сад священнослужитель не спешит, а лишь неторопливо трет лоб. — Не весть как лукавый руку приложил… — настороженно бормочет он. Назар мысленно благодарит дедулю за сдержанность реакции и открыто бегает взглядом по сухой фигуре. Вдруг впервые за несколько дней он чувствует себя спокойно и даже почти умиротворенно. Откуда-то рождается уверенность, что добрый священник ему поможет. Вот только длиться это совсем недолго. Лицо батюшки медленно, но верно заплывает дымкой, и вот уже не отец Илья перед ним, а этот белобрысый черт. Смотрит нахально, улыбается. Так и бы и дал ему по роже, вот честно… Но вместо этого Назар дает только деру, да так быстро, что только пятки сверкают! Священник, обескураженный до глубины души столь внезапным поворотом событий успевает лишь крикнуть ему в след: — Опять свечки воруешь, ирод проклятый! Я твои проделки знаю, зачем меня дурить вздумал? А потом наскоро крестится и тихонько добавляет себе под нос: «Прости меня, господи».

***

За окном стоит такое пекло, что солнце, кажется, все-таки вознамерилось к чертовой матери сжечь всю Москву примерно к обеду, чтобы с работы все вернулись уже на пепелище. Когда там предсказывали конец света? Может, это он? Физически непереносимую жару отчетливо ощущает практически каждый житель города, мечтая лишь свалить подальше за город в ту же минуту, когда отпустит начальник. Прогретый донельзя, тягучий, как мед, воздух бесполезно циркулирует по легким, будто специально не выхолаживая тело. Даже ветра нет. Сущая преисподняя, точнее и не скажешь. И только Сорокину, по уши закопавшемуся в своих бумажках, записках и книжках, аномальные погодные условия до лампочки. Он вот уже несколько дней сидит за расследованием, не поднимая головы, прерываясь только на быстрый перекус черствой булочкой из магазина под домом или ещё какой дрянью. Рабочий стол у Вовы завален кипами листков разной степени помятости с рукописными пометками, старыми вырезками из журналов и выпусками газет. Все это богатство относительно мирно соседствует с заполненной пепельницей, где ещё едва заметно дотлевает окурок «Ротманса», и парой пустых кружек с темными от присохшего кофе донышками. Картина без сомнений удручает… Соответствует ей и юноша, под воспаленными глазами которого от длительного недосыпа проступили серо-синие круги. Но сейчас расследование для него куда важнее своей общей румяности и привлекательности. Теперь, кажется, он окончательно понял, где кроется истина. Перелопатив практически каждый письменный — и не очень — источник, он, наконец, сообразил, откуда начались все беды в городе и с чем они все-таки связаны. Это бесовщина, причем самая настоящая. Он на крови готов поклясться. А ещё, по всей видимости, ниточки неумолимо тянутся к знаменитому дому на набережной. Причем к самой недостижимо дорогой его части — первым нескольким этажам. Узнать бы только номер квартиры…

***

«Либо у меня махом началась шизофрения, причем в тяжелейшей форме, либо все эти видения реально не просто так приходят…» — тяжко размышляет Вотяков, едва отдышавшись от незапланированной пробежки по самому солнцепеку. Тополя, рассаженные по обе стороны улицы без устали сыплют липким пухом, парящим в нагретом воздухе, словно снег, и стелющимся по земле невесомыми клубами. От всего этого великолепия глаза у Назара начинают предательски слезиться. Черт бы побрал эту аллергию! Конечно, будет лукавством не упоминуть, что иногда парень даже радовался такой особенности своего организма, ведь припухшие красные глаза но фоне черных водолазок, рубашек, футболок смотрелись нездорово, эффектно и придавали образу некого мистического флера. Для работы самое то. Вот только сейчас, в крайне взвинченном состоянии, подобное наваждение вовсе не играет ему на руку. Скорее даже наоборот. Судорожно втянув в легкие приправленный тополем воздух, Вотяков звучно чихает. Сразу после в голове будто сама собой вырисовывается гениальная мысль. «А если у меня и впрямь открылись экстрасенсорные способности?» Не успев перевести дух, юноша зажмуривает глаза и чихает снова. На сей раз действо имеет отрезвляющий эффект. «Да нет, дурь какая-то, — заключает он. — Странный сон — всего лишь результат недосыпа, то же самое с инцидентом в храме. Просто довёл себя переживаниями». Отмахиваясь от назойливых мыслей, словно от писклявого комара, Назар в бодром темпе топает к метро. Сегодня у него ещё два заказа, нужно успеть подготовить квартиру к приходу клиентов. Не время для бредовых идей. «А самое главное откуда этот старый морж про свечки узнал? Я же их так мастерски по карманам ныкал…» — раздосадовано сетует он. Да, воровство в церкви, пожалуй, не лучший поступок в жизни какого бы то ни было человека и уж точно чести никому не делает, но Вотяков в святоши и не стремится. В самом начале своей мистической карьеры он прилежно покупал всю атрибутику, оплачивая из своего кармана, правда-правда. Но поймите, тут любому терпению придет конец, как только увидишь расходы за месяц на эти сраные свечи. Вот Назар и решил проявить отменную смекалку, правда, немного по-своему. Бес попутал, с кем не бывает. Просто неоднократно. Вотяков уже твердо ступает на эскалатор, когда чувствует на плече чью-то прохладную ладонь. Немедленно оборачивается. И тут в груди у него что-то гулко грохочет. Сердце сковывает ледяной ужас. Глаза его упираются в знакомое лицо того самого парня из видений, кажется, Марка. Тот выглядит как-то иначе, совсем не как в кошмаре. Светло-русые волосы лежат аккуратными завитками, на нежных щеках едва виднеется румянец, словно от короткой перебежки, в печальных глазах нет никаких признаков красного, сатанинского свечения, лишь обычная радужка цвета жженого сахара… Знакомый и незнакомый одновременно юноша театрально красив и непривычно мягок. А ещё до одури похож на того самого демона и в той же мере не похож совсем. Назар от внутреннего диссонанса даже поднимает брови. — Разрешите пройти… — бросает блондин, явно смущенный столь пристальным вниманием к своей персоне. Узнавания на его удивленном лице так и не появляется. Зато остаётся сухая, крепкая ладонь прямо на вотяковской коже. Хватка у парня очень деликатная, даже можно сказать ласковая, но шатен все равно едва ощутимо отшатывается от чужой руки, бесконтрольно напрягая все существующие в теле мышцы. С полминуты безмолвно пялится в безучастные, но теплые глаза напротив, все пытаясь разобраться, кто же перед ним, а незнакомец, тем временем, не выдержав, немного сжимает пальцы на плече. Во всех его чертах сквозит полная обескураженность. Вотяков прибывает в неком замешательстве, и даже понимает, что от него хотят, пока блондин не вскидывает руку в неопределенном жесте, дескать, «мне бы туда». Назару остаётся только оторопело кивнуть и податься в сторону. А потом, не видя ничего вокруг, смотреть парню в спину, провожая его удаляющийся силуэт до тех пор, пока он окончательно не растворяется в толпе. Голова у Вотякова идет кругом. От лихорадочного ли послевкусия встречи или от предчувствия страха? Он не знает и не хочет знать. Уже по привычке игнорирует всякие предупреждения и странности, настойчиво шагая вперед. На кольцевой ветке народу, как и всегда, целый океан, и ни каплей меньше. С заметным трудом просачиваясь через толпу, Назар запрыгивает в поезд, да так вовремя, что скрипящие двери с грохотом съезжаются за спиной и почти отхлопывают ему половину левого бока. Переживший микро-инфаркт юноша тут же ловко прислоняться к стенке вагона, в блаженной расслабленности прикрывает веки и даже отчасти успокаивается. Вот все-таки есть что-то стабильное в его жизни. Мир рухнет, а неизменные 40 минут поездки на Север Москвы останутся. Образ светловолосого парня знакомым фантомом продолжает блуждать по Назаровым мыслям, и парень ведет головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Он устало хмурит брови, наклоняет в бок затекшую шею, распахивает пошире глаза, чтобы отогнать сон, и вдруг чуть не подпрыгивает в неверии. Вокруг него все тот же океан людей, рассаженный по коричневым сиденьям и расставленный вдоль поручней. Все те же лица и те же тела. Только вот никто из пассажиров не двигается. Совсем. Незнакомцы, окружающие Назара ни на сантиметр не меняют положения, не моргают и, кажется, даже не дышат. И вот последнее явно ненормально. Волны липкой паники снова сочатся по венам, парализуя, отдаваясь в ушах противным ультразвуком. Вотяков панически машет перед лицами безмолвных попутчиков руками, одергивает их, кричит, но так и не добивается реакции. Словно тряпичные куклы, пассажиры безвольно пялятся в пустоту. Если раньше он просто боялся происходящего, то теперь он в чистом ужасе. Разум медленно затягивает темной дымкой. «Станция Таганская, » — объявляет беспрестанный голос диктора. На задворках сознания Назар понимает, что с Таганской он только что уехал.

***

Вотяков все ещё в глубоком трансе плетется вдоль берега Яузы, громко шаркая подошвами тяжеленных, но антуражных берцев по дороге. Ноги словно бы сами ведут его все дальше и дальше от станции метро, поезда и верной дороги до дома. Так и не очнувшись от сонливого гипноза, Назар шагает мимо «Иностранки», затем по переходу и, чудом не сбытый ни одной шальной машиной, оказывается прямо у дверей Котельнической высотки. Совершенно невероятным образом с виду полупьяный молодой человек не вызывает вопросов ни у охраны, ни у бдительных жильцов, ни у наряда бабушек на лавке, и только доберман, вышедший на прогулку вместе с престарелым хозяином, начинает ворчать, натягивая поводок в еще крепких руках. Юноша, не помня себя, минует массивные деревянные двери, пост консьержа, залитый светом мраморный холл, выцветшие от времени створки лифта и завороженно вжимает кнопку звонка квартиры 49. На пороге его встречает растрепанный и порядком раздраженный парень с абсолютно бешеными глазами. Одновременно пытаясь поправить беспорядочное облако рыжеватых волос и вернуть на местно съехавшую с плеча кофту, он чуть не рычит: — День добрый, вы к кому? А Вотяков, к своему ужасу, не может выдавить из себя и слова в ответ. Все звуки самопроизвольно застревают на полпути к связкам, срываясь с губ пустым, сдавленным полусвистом. Картина в итоге складывается донельзя комичная. Как рыба, выброшенная безжалостной волной на берег, шатен без конца только открывает и закрывает рот. — Так, понятно… — заключает незнакомец, пару раз пробежавшись безумным взглядом с ног до головы по Назаровому силуэту, а затем на удивление аккуратно тянет непутевого гостя на себя за предплечья и мягко добавляет — Пойдем-ка… Прогулка по узкому, длинному коридору элитной квартиры занимает не больше минуты, но какой же вечностью она оборачивается для Вотякова! Ему кажется, что с каждым невольным шагом, он приближается к чему-то неотвратимому, жуткому и смертоносному. Недоверие к встретившему его, не слишком гостеприимному парню, вовсе не обьяснившему причин резкой перемены своего настроения, крепнет. И оно, пожалуй, вполне взаимно: шатен отчетливо прослеживает в чужой походке следы напряжения. Сердце его раскатисто бьется в груди, отдавая резкой, едва ли не болезненной пульсацией в висках. — Марик, тут у нас клиент объявился. Твой? — довольно громко, но все же непринужденно интересуется провожатый, заворачивая в просторную комнату. — Мой, чей же ещё! — Мариком, к огромнейшему сожаления Назара, оказывается тот самый красноглазый упырь из его ночных кошмаров. Только в этот раз радужка снова приятно-коричневая, а общий вид не такой грозный. Но, честно говоря, от того не легче. Привкус наеба на языке ощущается крайне отчетливо. Видно, нечистый все же загнал Вотякова в ловушку. Никакая церковь не помогла! Рыжеволосый же, услышав ответ на свой вопрос, медленно кивает и тут же разворачивается, чтобы выйти прочь. — Ром, — окликает его в спину демон, любезно добавляя, — Спасибо! — Да без проблем, — бросает с улыбкой, подозрительно подходящей на оскал, парень и неспешно удаляется. Его тяжелое шарканье шагов ещё с минуту рикошетит от стен проклятого коридора. — Ну, голубчик, что нового? Понравились мои салочки? — издевательски интересуется бесятина. — Отче наш, еси иже на небе…небеси… — онемевшими от ужаса губами лепечет Назар. — Там немного не так, — с снисходительной улыбкой поправляет его Сатана в обличье хорошенького блондина. — Иже еси на небесех… Ну что ты сжался так, будто я тебя колочу каждую субботу? — прерывает он тишину заминки. — Повторяй давай! Иже еси… — Иже еси… — не до конца понимая суть явно бесполезной против беса молитвы, проговаривает Вотяков. — На небесех. — На набесех, — едва слышным, скорбным аккордом заканчивает шатен. На плечи его валится почти невыносимое бремя безысходности, из-за которого все происходящее кажется на удивление далеким и безразличным. Он сейчас, видимо, на стадии принятия. Впрочем, какая разница? В конце концов, все когда-нибудь умирают. Просто он, похоже, умрет вот прямо сейчас. — Ты дальше-то хотя бы знаешь? — Нет, — чистосердечно признаются Назар. — А зачем тогда вообще читать начал? — удивляется демон. — Надеялся, что и первой строчки хватит, чтоб тебя прогнать. — Подход творческий, мне нравится, — светловолосый даже принимается хрипло смеяться, и смех этот оказывается настолько мелодичным, что Вотяков впадает в секундное замешательство, а затем без всяких причин закипает. — Только тут промах вышел. Мне твой бубнеж что мертвому припарка. Можешь даже считать, что порадовал, спасибо. — Не за что, обращайся, — на грани раздражения выпаливает Вотяков. — Забавный ты, конечно, — с некоторым восторгом выдает Маркул. — То боишься и крестишься, то препираешься открыто… таких у меня ещё не было. — Рад быть первым, — упрямо вторит Назар. — Наглеешь. Впрочем, ладно, тебе прощу. Понимаешь, зачем здесь? — Нет, — с абсолютно отчужденно бросает шатен. — Другого ответа и не ждал. Ценю постоянство в людях. Свою фразу чертила приправляет очередным смешком. Не менее благозвучным, нужно признаться. Не подумайте, Назар все так же в шоке и так же окутан ненавистью с ног до головы… Просто бархатистый, грудной голос немного дурманит голову. — Так что тебе надо-то? — в священном возмущении вскидывается Вотяков. — У самого предположения есть? Поделишься? — Я не гадалка и не детектив, чтобы предполагать. — Ну насчет гадалки я бы поспорил, — демон окидывает парня с головы до ног взглядом, природу которого вычислить сложно. — В общем ладно, раз такой упертый, скажу прямо. Я так и не получил от тебя деталей сделки. — Не понимаю, о чем ты, — по-прежнему отпирается шатен. — Ох, он снова не понимает! Право дело, в этом есть свое очарование! — вскинув руки к небу восклицает Марк. — Я тебе вообще зачем? — Прекрати дурацкое кокетство. Совсем не к месту. — в голосе Маркула проскальзывают нотки наставнического, поучительного тона. — Давай уже решай, чего хочешь попросить взамен на душу, я тебя вечно ждать не могу. — Я не определился ещё… И вообще не дави на меня! Это, может, самое важное решение моей жизни! — специально тянет время Назар. Авось, помутузит демона неделю-вторую своей нерешительностью, тот и отстанет вовсе. Марк же пристально рассматривает его лицо, как будто близоруко щурит янтарные глаза, да так яростно, что по краям они постепенно наливаются алым свечением. Вотякова эта сцена и пугает до полусмерти, и неестественно завораживает одновременно. — Хорошо, думай, — наконец, выдает бес, и в этих интонациях ощутимо прослеживается недобрый умысел. — А, пока не придумаешь, будешь ходить со мной. Посмотришь, что другие требуют, у меня какие условия. Полезно будет. Да, сказать нечего. Кажется, Назара поймали за руку, как дешевку, со всеми его схемами. Боже, как прискорбно! — А заодно поможешь одной неприкаянной душе покой обрести, — неумолимо продолжает Марк. — Это каким таким образом? — задохнувшись искренним протестом уточняет Вотяков. — Я не намерен ни убивать, ни совращать, ни бесстыдно врать… что вы, черти, там ещё делаете… — А вот это мне как раз не нужно. Возмездие я и без тебя сотворю, будь спокоен. Чужими руками. Дело в другом. Раз уж ты у нас, батюшка, чернокнижник, помоги одной девушке с мертвым мужем связаться, — задумчиво цедит Маркул. — Слушай, ты же знаешь, что это же все неправда! Никакой я не маг! У меня вообще этих ваших способностей нет! Если он умер, как же я их свяжу по-твоему? Я что, на таксофон похож? — вот тут уже шатен и сам не понимает, кто в дурку отправится быстрее: он или малознакомый демон. — Так мне от тебя ничего паранормального и не нужно, — спешит объясниться Марк, завидев на чужом лице очередные признаки негодования. — Сведу тебя с ней. Поговорите. Передашь ей, дескать, муж просит настоящим жить, а не прошлым, все такое. — А сам чего? — Не могу. Я способен в человеке только худшее проявлять, а здесь совсем иной подход нужен. Раненную душу по принуждению не залечишь. Придумать отговорку на этот раз не удастся даже острому на язык Назару. Осознавая как никогда четко, что несогласие в данной ситуации может стоить ему жизни и не испытывая великого желания узреть на демона во гневе, он удрученно кивает.

***

Бам. Первая густая капля дождя звонко разбивается о крышу машины и тут же разлетается в стороны фейерверком свежих брызг, эхом отдаваясь за спиной Вотякова. Наверное, никто на целом свете не скажет, откуда именно взялся этот звук, но каждый обязательно подтвердит, что он был где-то, совсем близко, рукой протянись и достанешь, везде и нигде одновременно. Странно. Странный. Гулкий, нежный, такой желанный после бесконечных месяцев сухого золота солнечных лучей, жгущих без жалости, в первые секунды он кажется нереальным, иллюзорным, надуманным воспалившимся из-за непрекращающегося зноя сознанием. Сложно поверить, что небо, наконец, сжалилось над усталыми от темных очков и кепок людьми и раскалёнными крышами долговязых высоток. На мгновение весь мир обращается в абсолютно внимание, как-то враз замолкает, и становится тихо-тихо-тихо, так что Назару слышно биение собственного сердца и чужое глубокое, будто сонное, дыхание с левого бока. Все вокруг с блаженным трепетом неверия ждёт необходимой влаги, боясь упустить ту секунду, когда часто и сильно начнёт дождь колотить по распаленному городскому асфальту. Неужели и правда начнет? Бам. Это эйфория. Это почти осязаемая радость. Природа с головой уходит в ее омут, исступленная, до предела искренняя, живая. От такого счастья, кажется, обязательно бывает больно. Но это позже, не сейчас. Бам-бам-бам. Капля за каплей бьется о землю. И ещё, и еще, и еще… и вот уже сложно разобрать в общем оркестре дождя стук отдельной его части. Мир ликует. Дождались, представляешь? Дождались! Проезжающая по встречной полосе машина щедро плещет дождевую воду из лужи прямо на их машину, и весь корпус накрывает плотным пледом брызг. Он мучительно медленно стекает вниз, отрезая их от всего на свете, пока Марк раздраженно не щёлкает рычагом, очищая лобовое стекло. И вот уже целый ливень настойчиво барабанит по грязно-голубой обшивке видевшей виды машины. Дорога, испещрённая частыми шрамами меток, довольно лоснится, подставляясь прохладным каплям живительной влаги. Резиновые дворники верными метрономами скользят в тщетной борьбе со стихией: глянцевая поверхность остается сухой только первые пару секунд, а потом вновь покрывается прозрачными водяными мазками, словно бисером…и снова, и снова… В этом есть что-то в завидной степени постоянное. Вотяков вдыхает глубоко-глубоко. Даже запах у этого дождя особенный. Сладковатый, похожий на аромат пожелтевших от времени книжных страниц. И в то же время свежий. Вместе с демоном они едут разыскивать того, кто сможет свести их с нужной девушкой. В прошлую их встречу Маркул все же рассказал оцепеневшему от отчаяния Назару о ней. Оказалось, что покойный муж страдалицы продал свою душу в обмен на счастье и достаток жены с ребенка, и если с денежной стороной вопроса дело обстояло проще некуда, то со счастьем возникли некоторые проблемы. Как выяснилось, новоиспеченная вдова так и не смогла справиться с горем и теперь чуть не каждый день начинала и заканчивала с мыслями о том, чтобы повторить судьбу любимого. Признаться честно, шатена эта история очень тронула, и он искренне захотел помочь девушке пережить трагедию как можно скорее. Именно так он и очутился в неприметном автомобиле самого настоящего беса. Последний, кстати, сейчас восседает за рулем и везет парня в неопределенном направлении, за всю поездку мрачно буркнув только: «Все на месте объясню». По железному корпусу дождь барабанит очень сильно, и Назар представляет, как хорошо было бы ощущать эти капли на коже, чувствовать их холод своим телом, принимать легкие удары руками, видеть, как они стекают с волос… Но высокий скрежет тормозов, визгливый, нервный и надоедливый, беспардонно прерывает цепочку Назаровых мыслей. Видимо, приехали. Как бы подтверждая эту теорию, Маркул кивает сам себе и, слегка стукнув ладонями по рулю, вылезает из машины. Его примеру следует и Вотяков. По модному болотному пальто на его плечах сразу же расходятся акварельные мазки водяных разводов. Признаться, после затянувшейся жары это особенно приятно. Осмотревшись, парень понимает, что вокруг лишь спальный район, небольшой палисадник и размазанная дождем земля под ногами. И совсем ничего необычного. — И на кой ляд ты его с собой припер? — вдруг рвет тишину невнятными звуками глубокий голос. Следом из темноты девятиэтажек выступает и его обладатель: невысокий паренек с нежными, едва ли не детскими чертами, обвешенными, словно шторой, вьющимися прядями темных волос. Чрезмерную миловидность лица нарушает только крайне осознанный взгляд колких глаз. Смотрится такое сочетание нестройно, как будто нелогично. Диссонанс жрет Назара изнутри. Кажется, дело тут нечисто. И буквально. — Что-то не устраивает? — неожиданно холодно уточняет Маркул. — А сам как думаешь? Этот убогий только под ногами шастать сгодиться, — слитным потоком выдавливает из себя незнакомец, будто вовсе не интонируя. Вотякову еле удается разобрать. — Отвлекает. Вотяков безмолвно захлебывается десятибалльной волной объяснимого возмущения, а Марк пристальнейшим образом смотрит в недовольные глаза напротив. То ли пытается считать, то ли безмолвно убеждает. До конца непонятно. А затем почему-то тянется в карман, рассыпая прямо под ноги не самому любезному собеседнику целую горсть семечек. Обычных, подсолнечных, какими торгуют бабушки на рынках. Сверх меры симпатичный парень в ответ неестественно и тревожно дергается, будто борется сам с собой. Руки в него начинают ходить ходуном в странном нетерпении. — А ты не отвлекайся, — бесцветно кидает Маркул. Незнакомец, не выдержав только ему известного притяжения, камнем летит вниз, принимается в маниакальном порыве подбирать разбросанное. Назар с интересом наблюдает за разворачивающейся сценой, мало что понимая. — Спасибо… — цедит он сквозь зубы. — Следи за языком, — безапелляционно, но все ещё спокойно произносит Марк. — Тебе надо, ты и следи! Мое дело нехитрое… Вот только кровь его меня одурманивает, сам чувствуешь. Какая кровь? При чем тут кровь? Это уже не просто чертовщина, это чистый сюр, прости господи! — Значит придется потерпеть, — будто вовсе бездумно сообщает демон. — Сказать легко, — наконец собрав с земли каждую семечку, брюнет распрямляется. — Если сорвусь, вини сам себя. Маркул, не разрывая зрительного контакта, швыряет перед собой ещё одну горсть. Глаза его рассекает алое, словно маковые лепестки, свечение. Зашипев от ярости, юноша снова валится на колени. Назар же неосознанно льнет поближе у жутковатому блондину, как бы обращаясь за защитой. — Сука… какая же ты сука!.. — ядовито шипит милый на вид паренек. — Если сорвешься, заплатишь головой. Так понятнее? — уточняет бес. — Понятнее, да… Закончив, наконец, с незамысловатым делом, брюнет распрямляет плечи и высоко вскидывает голову в горделивом жесте. — От меня что требуется? — зло спрашивает он. — Сведи моего клиента с одной дамой, — размеренно чеканит Марк. Не слишком приветливый незнакомец все же соглашается помочь, но столько неохотно, что глубоко в душе его становится даже немного жаль. Видно, ситуация у него в лучшем случае не менее безвыходная, чем у Назара. А, может, и хуже, кто его разберет. Получив желаемый ответ, Маркул сухо прощается с брюнетом, кажется, только и ожидающим его скорейшего ухода, и степенно, без лишней спешки следует к машине. За ним неотступной тенью плетется Вотяков. Оба сполна поколочены безжалостным дождем, только вот по Марковой кожанке мокрые капли стекают с куда большим успехам, чем с пижонского болотного пальто Назара. Железная дверца сбоку раскатисто хлопает, и этот звук, словно пощечина, оказывает на шатена поистине отрезвляющее действие. В голове его рождается нескончаемое множество вопросов, ответы на которые можно выяснить лишь одним способом. — Этот парень… Кто он? — будто невпопад, стыдясь незнания уточняет Вотяков. — Вампир, — отрезает вдруг Марк. — Ты сейчас серьезно? Не шутишь? — удивляется прямоте Назар. — Серьезней некуда. Он бы без колебаний досуха выпил всю твою кровь, приди ты сюда один. Ты уж слишком пришелся ему по душе, — слова демона в тишине машинного салона звучат громко, четко, почти жестоко, но вот во взгляде печальных карих глаз почему-то мелькает мягкость. Шатен сперва даже не знает, что ответить, пару мгновений мнется в нерешительности, а затем тянет простое и емкое: — Спасибо. — За что? — с львиной долей недоумения в голосе уточняет Маркул. — За то, что не дал в обиду, — неожиданно искренне выпаливает Вотяков. — Ты — мой клиент, это входит в мои обязанности, — немного отрешенно бормочет демон и словно исподволь отворачивает голову к дороге. — Все дело в этом? Это парень уточняет по непонятной для себя причине, слишком неожиданно и скоропалительно. Глаза блондина вновь быстро мажут по силуэту слева. За стремительным движением зрачков демон прячет удивление. И успешно. Вотяков ничего не замечает. — Может, и не только, — лаконично бросает он. В этой недосказанности, как и в импульсе огородить псевдо-чернокнижника, сквозит необъяснимая, подсознательная человечность, несвойственное для демона сострадание, чуждая эмпатия. Осознание бьет Марка прямо в грудь, мешая нормально дышать, не позволяя повернуть головы. Назар же ловит себя на том, что бесстыдно любуется мягкими линиями мужского профиля, медленно подрагивающими над щекой ресницами и чуть приоткрытыми в задумчивости губами. Следит, как чужая грудь мерно вздымается, а затем опускается, только чтобы подняться снова. Как длинные пальца тревожно комкают край футболки, слегка сжимая хлопок. Назар смотрит и упивается этой картиной. Раньше за ним такого не водилось.

***

На этот раз Назар идет к дому на набережной идет по собственной воле, без капли принуждения, хоть и с неким оттенком обреченности, написанным на выразительном лице. Как человек, осознавший неотвратимость судьбы. Поймавший дзен. Преисполнившийся в своем познании. Полное принятие всего происходящего совершенно живительным образом сказалось на его поведении, и теперь шатен поминутно доставал Марка разного рода расспросами, проявляя всю свою природную активность. — Слушай, а как ты меня сюда в тот раз приволок? Я же вообще ничего не соображал, — по-свойски деловито уточняет он. — А сейчас как? — с подозрением поглядывает на него Маркул. — А? — Сейчас соображаешь? — конкретизирует светловолосый. — Сейчас соображаю, представь себе! — эмоционально сообщает Вотяков, едва ощутимо подталкивая попутчика локтем в бок, — И вообще, хватит юлить, отвечай на вопрос! — Видишь ли, все, что ты слышал о метро, правда. Это заявление своим размахом просто-напросто хлещет «ясновидца» по щекам. На ум сразу же приходят все возможные городские легенды, байки из газет и дебильные анекдоты. Простор для воображения такой, что даже не знаешь, за что схватиться, ей богу! — И про призраков? — ляпает шатен первое, что вспомнил. — Ага, — просто и коротко бросает Марк и выдерживает мхатовскую паузу. — И про крыс-мутантов, и про собак-переростков, и про рабочих замурованных! Ты совсем дурак что ли? Я про временные петли! — Какие ещё, мать их, петли?! — Помнишь, весь вагон на кольцевой застыл? — демон дожидается ошеломленного кивка и продолжает. — Это я тогда тебя на Таганке осалил. — Осалил? — Тронул за плечо, чтобы запустить механизм, — терпеливо объясняет Маркул, завидев вытаращенные глаза собеседника. — Вот ты чертила! — возмущается Назар. — Буквально, — со смешком бухтит бес. Вместе они бредут вдоль берега Яузы, то и дело поглядывая на спокойную, довольно поблескивающую после дождя, поверхность воды, кованый парапет и серый тротуар, едва успевший обсохнуть от луж. Солнце, разордевшись, словно смущенная девушка, медленно выкатывается из-за самого края света, а облака, окрашенные его золотым огнем, кажется, заполоняют все небо своими мягкими хлопьями. Родная, по-особенному очаровательная в рассветных лучах, Москва почти вся ещё спит и видит невероятные сны. И тревожат ее только двое: сверх меры любознательный чернокнижник и его пугающий компаньон. — А тот парень, который меня на пороге встретил? — не унимается ясновидящий. — Рома? — то ли переспрашивает, то ли утверждает Марк. — Вроде как. Он кто? — Можно сказать, что цербер. — Мать моя женщина! — сдавленно выдыхает Вотяков. — Только без трех голов и всего в этом роде, — добавляет демон, чем невероятно успокаивает Назара. — Просто помогает мне с контрактами. И в целом мы неплохо общаемся. — И ещё вопрос, — робко просит маг-аферист. — Ну, давай, удиви. — Почему это у тебя волосы так вьются? — это замечание почему-то совершенно выбивает Маркула из колеи. Обычно клиенты либо вообще не интересуются подробностями потусторонней жизни, либо уточняют исключительно самое важное для них. Да и в целом панибратское отношение к нечисти среди людей особо не распространено. Все же боятся. Но не данный экземпляр, судя по всему… — «Так» это как? — ошеломлено уточняет бес. — Да как-то очень уж неестественно. Как будто от природы прямые должны быть, — Назар при этих словах пресмешно размахивает руками, даже пару раз намеревается коснуться Марка, но в итоге не решается. — А, так я себе недавно химию сделал. Нравится? — удивительно спокойно выдает Маркул. — А вам, демонам, можно? — Никакого регламента в вопросах внешнего вида у нас нет, так что да, вполне. Пока сраженный наповал таким приземленным обстоятельством жизни нечистого Вотяков рассеяно бредет по левую руку от Марка, они успевают пройти весь элитный двор и даже уткнуться прямо в элитную дверь номер 49. Демон неторопливо вжимает внутрь кнопку звонка. — О, Марик, ты сегодня рано! — открывает им фактурный мужчина с огромными ледяными глазами, занимающими почти буквально пол-лица. — А это кто с тобой? — Давайте-ка я вас сразу представлю, а то потом замучаюсь отчитываться, — со вздохом говорит Маркул, рассмотрев на лицах своего окружения недоумение. — Это Мирон Федоров, мой давний друг, советник и реальный чернокнижник. Не то что ты, кстати. — с укором он тычет пальцем в Назарову грудь. — А это Назар. Мы по делу пришли вообще, надо клиентку одну обработать. Поможешь? — Погоди, — Мирон выбрасывает вперед руку в философском жесте. — С тобой все ясно, а вот с компаньоном твоим — не очень. Кто он? — и, не давая ответить, спешно добавляет. — Разумеется, человек, не из наших… а конкретнее? Посланник? Ученик? — А Назар у нас красивый, — осмотрев псевдомага с головы до ног, заключает демон. — Не понял… — недоумевает парень. — Просто красивый. Все. — Неужто ты решил с обычным смертным поразвлечься? — со смешком уточняет Федоров. — Не с обычным, с красивым. И я вовсе не развлекаюсь, это по работе, — возмущается Марк. — По работе, значит… — подытоживает Мирон. — Да. — Ну, по работе так по работе, — самым примирительным тоном лопочет голубоглазый, переключаясь уже на Вотякова. — Как же ты его такого нашел? Колись, я умираю от любопытства! — Он сам меня призвал! — резко выпаливает Маркул ответ на вопрос, обращенный уже не к нему. — По ошибке, — настойчиво вворачивает все же Назар. — Это как понять? — недоумевает Федоров. — Нарыл в сети какое-то заклинание для антуража, а оно возьми да сработай. Первый раз такое, ей богу, — сетует шарлатан. — А где конкретно? Не помнишь случаем? — в интонациях Мирона вдруг появляется какая-то интересная, никому неясная догадка. — На форуме каком-то. Название ещё ебучее такое… — Вотяков изо всех сил пытается вспомнить, но ничего не приходит в голову. — «Беседы с духами»? — Да, что-то такое… — Не поверишь! Это я туда его из гримуара выписал! — Федоров вдруг начинает так сильно заливаться смехом, что даже хватается рукой за грудь. — Зачем ещё? — недоумевает Маркул. — Хотел приколотьмя, нельзя что ли? — все ещё хихикая, заявляет Мирон. Под аккомпанемент хриплого мужского смеха, дверь квартиры открывается пошире, пропуская не самую классическую в истории парочку. — Кстати, Марик, чуть не забыл, — наотмашь стучит себе по лбу голубоглазый маг. — К тебе тут ещё один гость пожаловал. Парень какой-то. Демон даже не успевает открыть рта, как Федоров ловко вворачивает вдогонку: — О подробностях и спрашивать не смей: он молчит, как партизан. Ни слова из него не смог вытянуть! Магией пытался — все впустую! Представляешь, какая выдержка? Я натурально в шоке, брат! — молниеносно тараторит он. — И где он? — с легким налетом возмущения уточняет Маркул. — Я его в гостиной посадил. На этот раз поход по длинному коридору уже не кажется Назару такой непреодолимой вечностью. Все-таки правильно говорят, человек ко всему привыкает. А ведь теперь и Марк уже, вроде, и не такое чудище, и квартира приятная, со вкусом обставленная, и друзья у демона к себе располагают… Хотя, пожалуй, у Мирона просто нет этого сумасшедшего блеска в глазах. Может, в этом дело. — Ну, здравствуй, гражданин В.А. Сорокин, — громко и отчетливо проговаривает светловолосый бес, ловко обогнув крепкую дубовую дверь. — Это ты… — не обращая никакого внимания на окружающий, сжато цедит Вова. — О, Иисусе! — наигранно выкликивает Федоров откуда-то из-за спины, все же проходя мимо. — А я-то думал, он немой! — Как видишь, я, — невозмутимо продолжает Маркул. — А что ты именно подразумеваешь под этим многозначительным местоимением, позволь спросить? — Ты его убил… — Того парнишку малохольного на Лубянке что ли? Ну, я, — вот рано все-таки Вотяков сделал выводы о своей относительно безопасности. — Зачем? Как тебе удалось? Чем ты его накачал? Он был совсем невменяемым… — Ох, как много вопросов! — с уже знакомой поучительной интонацией сетует демон. — Ну смотри, дружок: девчонка его меня очень просила. Да что там просила, умоляла! — Тварь! — не сдержавшись выпаливает Сорокин. — Я — тварь? Если так рассудить, то да, некрасиво вышло… Вот только у пацана этого ещё некрасивее. Но у меня же эффектнее, согласись? — зачем-то добавляет Марк. — Что ты вообще такое?! — Подожди, дослушай сначала, — отмахивается блондин. — Нетерпеливый какой! Понимаешь, девчонка-то его уже глубоко при смерти была, когда я ее мольбы услышал. Совсем плохая, ясно было, что не выживет. Он ее тогда уже душить начал, вроде бы… Или ножом пырять?.. Точно не помню. Но просила так искренне, что я даже чуть не прослезился, — как-то слишком сдержанно для таких подробностей констатирует Маркул. Честно говоря, Назар уже на этом моменте впадает в пучину полного ахуя. Вроде, и ничего непонятно, а, вроде, кошмар и пора бежать куда глаза глядят. В общем чувства максимально смешанные, конечно. — Что ты брешешь?! — почти кричит Вова. — Брешу? Уволь, мой хороший, я никогда не вру! — особенно четко демон выделяет последнее слово. — Ты дослушай-дослушай! Вот душит он ее, — или режет — а она хрипит, брыкается, вся раскраснелась, клянет его на чем свет стоит, не хочет молодой умирать… И о возмездии молит. Картина маслом, — Назара от такого монолога даже начинает мутить. — Этого не может быть! — противится Сорокин. — Ещё как может, дорогой! Он на возлюбленную свою уже давненько зуб точил, а тут она возьми и скажи, что расстаться хочет! — Марк на секунду замолкает, а потом, будто вспомнив что-то важное, продолжает. — Ой, как он озверел, ты бы видел! Набросился на нее, чуть не кусаться начал! Ну и пришиб, со всеми бывает. У него до сих пор ее телом весь холодильник забит. Ну как телом, частями скорее… Кисти, стопы, бедра… голова, опять же. Он ее ножовкой распилил. Сначала топором пытался, но терпения не хватило, да и громко это все-таки… Попозже хотел на мусорку подальше от дома вынести, но не успел. Досадно! У него и план уже был наготове о том, как горевать будет о пропаже любимой, как в розыск заявит… Не в первый раз, в конце концов! И до этого прокатывало! Завтра вот к нему знакомая заглянет, перед поминками помочь, а там такой сюрприз! Умора! Наряд приедет, будет его логово осматривать, а там ножовка эта с кусками костей, ванна вся в клочьях волос и прочее… — за время этого рассказа юный журналист, хоть и бравирует, успевает на несколько тонов побледнеть. И понять его можно отлично. — Не веришь, так сам поезжай, убедись. Завтра в три сможешь? Адрес на бумажке написать? Там, если от метро идти, то прямо и в переулок. О, могу краткий план нарисовать! Тут уж картина мира у Вотякова окончательно переворачивается, причем не в первый раз за последние несколько суток, стоит отметить. То есть он сейчас не просто с нечистью якшается, он ещё и убийству потворствует… И ведь нельзя сказать, что несправедливому — вот что самое обидное! Вот только парень все равно никак не может вразумить, почему же тот факт, что демон, то есть живодер по определению, кажется ему сейчас таким благородным, таким мудрым. Нестерпимо хочется подойти и отвесить Марку размашистую оплеуху. А заодно и себе самому. — Нет… — Да, родной, да, — давит бес. — А ты думал, праведника спасаешь? Не совсем. Но кто без греха, а? — Откуда ты знаешь? — уже практически бесцветно уточняет Вова. — Я все знаю. И про тебя тоже, товарищ журналист, — с наглой улыбкой хвастает Марк. — Как это возможно? Кто ты? — голос у Сорокина теперь звучит разбито, вымученно. — Все тебе расскажи! — Ты — демон? — в лоб спрашивает юноша. — Надо же, прыткий какой! — будто бы искренне удивляется Маркул. — Готовился что ли? Может, хочешь тоже сделку заключить? А то я только за. — Не хочу, — резко отказывается парень. — Категорично, — оценивающе бросает демон. — Что ж, нет так нет, принуждать не стану, хоть и мог бы. — Что теперь? И меня убьешь? — говорит Вова со всем отчаянием каторжника. — Ну зачем так сразу? — открыто издевается Марк, впрочем, следом успокаивая, — На тебя заказов, кажется, не поступало, не в моей компетенции с тобой возиться. — И что же? — Сегодня я добрый, так что катись-ка ты отсюда подальше. Все равно тебе никто не поверит, если про меня статью решишь написать, разве что в лечебнице закроют, — с виду добродушно заключает бес, а затем даже оживляется, — Хотя, знаешь, есть у меня одна идея! Давай-ка я тебя отпущу подобру-поздорову, а ты про убийцу моего в газете напишешь, а? Пусть его и широкая общественность до кучи осудит! Что думаешь, порадуем девочку? — Но я… — тянет в неуверенности Вова. — А ты соглашайся, не мнись! Дело громкое будет! Уже вижу заголовок! «Комнатный маньяк»! Или там: «Ее нашли в холодильнике»! «Какой ужас! — думает почему-то Назар. — Не знаю, как в своем деле этот журналист, а Маркулу статьи точно писать нельзя! При таких-то больных идеях!» — Но как же?.. — растерянно лепечет Сорокин. — О, уже сомневаешься? Значит, согласен! Умница, ты мне сразу приглянулся! — чрезвычайно весело рассуждает Марк.

***

В следующий раз Марк дает о себе знать только к середине следующей недели. Назар к тому моменту успевает почти полностью себя извести, увериться в собственной никчемности, бесполезности, а заодно и неизбежной и непременно собачей смерти. Все это время Маркул не звонит, не гонит шатена на Котельническую и не появляется на пороге сам. А потом его силуэт вдруг снова вспыхивает в зеркале трельяжа, сверкая алыми искрами глаз. Вотяков даже сначала трет ладонями глаза в неверии. Демон же этот жест интерпретирует по-своему. — Боишься меня теперь? — спрашивает он. Голос звучит твердо, отрывисто, отдает сталью. И все же в нем слышится непривычный, пылкий надрыв, выдающий давнюю душевную рану. Отчего-то Марка становится нестерпимо жаль. Назар чувствует секундное желание заключить холодные плечи блондина в кольцо своих горячих рук, потрепать по волосам, поближе прижать к телу. Ободрить. Пожалеть того, в ком обычно видят только зло или выгоду. Он пытается облечь все это в слова, но выдает лишь четкое: — Не боюсь. — Не ври. Ты — человек и, как все люди, боишься смерти и тех, кто ее несёт, — безапелляционно отрезает Маркул. — А тебя не боюсь. — Тогда ты либо начисто безрассудный, либо на голову больной. — По мне так оба варианта в точку, — ни мгновенья не раздумывая, соглашается Вотяков. На непроницаемом лице беса помимо зловещих глаз вспыхивает ещё и трогательная улыбка. — Ну, тогда поможешь мне, бесстрашный? — тепло спрашивает он. — Помогу, — в искреннем порыве кивает Назар, тут же назидательно вздергивая вверх указательный палец, — Но только во спасение души. — Во спасение, — тенью повторяет Марк, почти незаметно кивая, а затем произносит громче. — Сейчас к тебе придет та самая девушка, вроде того, как к экстрасенсу… И девушка действительно приходит. Убитая горем, явно осунувшаяся, опустившая плечи, потерянная. Практически с порога просит рассказать сначала о ее прошлом, даже кривится в приступе скепсиса, но надежды на чудо не оставляет. Назар, как и наказал до того Маркул, спешно проводит ритуал, горячным полушепотом зачитывает заветное заклинание, дожидаясь, пока демон появится в комнате. И он появляется. Мажет полуулыбкой, кивает, встает прямо за спиной и по-свойски кладёт ладонь на слегка подрагивающее от нервов плечо. У Вотякова от такой внезапной близости даже дыхание перехватывает. Очевидно, кроме «провидца» нечистого никто видеть не может. И все же догадливая девушка, заметив перемену в поведении чернокнижника, повторяет свою просьбу: — Уточните, что со мной произошло. Марк почти неощутимо сжимает пальцы на ткани черной Назаровой водолазки, наклоняется к уху и еле слышно говорит: — Я покажу, а ты обрисуй ей все поподробнее. А затем льнет своей головой к темным волосам, и чужие воспоминания начинают приходить Вотякову прямо из ниоткуда. На голубой, грубо скроенной ситцевой рубашке, рваной в нескольких местах, ярко-алыми цветками распустились кровавые подтеки. Концы золотистых волос тоже сплошь испачканы в липкой и вязкой крови. Мужские губы испуганно приоткрылись, словно в бессмысленной попытке произнести последнее, полное ужаса и отчаяния, слово. И только умные хрустально-голубые глаза все так же отчаянно добро, смиренно смотрели куда-то вдаль. Так же он когда-то смотрел и на свою жену. Бедный, бедный… Как же… как же они могли так с ним? Как же она не сумела защитить его? Девушка все смотрела в эти печальные, навсегда застывшие глаза и не могла отвести взгляда. — Милый, дорогой, прости меня, — крутилось в голове у нее. — Прости… Руки, перепачканные в остывшей крови, крупно тряслись. Несчастная со слепым усердием пыталась оттереть их, жгуче царапала короткими ногтями, но все безуспешно. С ужасом смотря на свои темно-багряные пальцы, девушка заплакала. Почти без слез, однако лицо ее разрезала гримаса нескончаемой животной боли где-то под ребрами. — Что же они с тобой сделали?.. Что же сделали… — рвано шептала она, мешая слова с горькими всхлипами. Как же могли они так жестоко уничтожить единственное близкое ей существо? Как же они будут жить с этим теперь? Она медленно раскачивалась, сидя на коленях. Холод уже полностью завладел ее телом… но какое это имело значение?.. — Бедный, хороший мой, прости… — все шептали и шептали ее губы. Жуткое, мучительное видение заканчивается, и только тогда Назар осознает, до какого исступления довел женщину своими несвязными, неконтролируемыми речами. Все ее сотрясает крупная, лихорадочная дрожь, а слезы крупными каплями льются из припухших глаз. — Говоришь, видишь его сейчас, — с трудом поборов наступающую истерику, спрашивает клиентка. — Вижу, — голос Вотякова начинает похрипывать от чужого ужаса. — Спроси же, как мне дальше жить, если его больше нет. Маркул за плечами снова шепчет: — Давай. Пора. Но Назар понимает все без подсказок. Девушку нужно немедленно отговорить от чего-то страшного.

***

Как только клиентка уходит, Вотяков, наконец, остается с демоном один на один. В воздухе комнаты — да и всей квартиры в целом — повисает едкая неопределенность, непостижимое волнение, даже предчувствие чего-то непонятного. На сердце у лжечернокнижника становится совсем уж неспокойно. Вскакивая, он принимается мерять деревянный паркет широкими шагами. — Как думаешь, я сумел на нее повлиять? — тревожно выпаливает он. Марк, все это время неизменно прибывавший возле стола, тихой поступью обходит Назара, чтобы встать напротив и остановить бесконечный калейдоскоп панических движений. Он цепко, вдумчиво смотрит шатену в жгучие глаза, выискивая в них нечто, известное лишь ему, а затем вдруг накрывает горячие, нервно подрагивающие плечи Вотякова своими ладонями. От касания ледяных пальцев по всему телу афериста пробегает теплая, приятная волна. — Ты все сделал правильно, — медленно кивает демон. — Правда? В этом вопросе сквозит такая непосредственность, чистота и даже наивность, что на лице Марка расцветает умиленная улыбка. Охваченный редким для себя смятением, Назар улыбается в ответ. — Я бы и сам не смог лучше, бесстрашный мой, — с невольной робостью заявляет бес. От столь ласкового обращения Вотяков на мгновение теряется, не умея подобрать верные слова всему тому, что ощущает. Сейчас он снова видит перед собой обычного человека, уязвимого и хрупкого. По неясной причине очень притягательного. Красивый, обманчиво нежный, даже слишком нежный для своей страшной природы, Маркул приближается вплотную, едва ощутимо склоняет голову. На мягкой коже щек рдеют яркие всполохи горячного румянца, взгляд серьезен, глубок, однако затянут, словно тонкой вуалью, опасной красноватой дымкой. В чертах читается расслабленность и спокойствие, если не сказать сонливость. Веки слегка прикрыты. Красивый, обманчиво нежный и отчего-то очень печальный, он вдруг подается вперед и касается губами его губ. И все вокруг стихает, размывается, плывет. В мягких касаниях монстра Назар ощущает бездну невысказанного трепета, так искусно скрываемую за завесой мнимого безразличия. От этого в живой душе разливается вязкая нега. — Давно хотел это сделать, — слабо бормочет Марк, на мгновение разрывая поцелуй. — Извини. А затем растворяется в воздухе, оборачиваясь красноватой дымкой.

***

Сорокин, действительно съездивший на место кровавого преступления, теперь, можно сказать, на своих двоих обошел всю Москву, пытаясь собрать воедино немалый перечень зверств, совершенных пареньком, которого он когда-то так пожалел. Девушка, чьи останки, как и заметил демон с Котельнической, нашли в логове убийцы, стала далеко не первой жертвой в ужасающей череде преступлений маньяка. Оказалось, что мужчина с манией величия придумал невероятную в своей новизне идею: изощренно избавляться от партнерш, как-либо ему не угодивших, горько оплакивая потерю для отвода глаз. Причем делал это так удачно, что попался лишь на восьмой… Дело и правда выходило очень громким, расследование будто писалось само собой, и главное обещало преступнику вечное презрение, а удачливому журналисту бесконечную славу. Не связать такую удачу с потусторонним влиянием не смог бы только дурак, к числу которых Вова примыкать не спешил. Контрактов он, конечно, никаких не заключал, но и тяга к мистике после пережитого тоже напрочь отпала. «Чтоб ещё раз я в такое полез… — удручено думает парень. — Уж лучше про политику писать… да хоть про сад и огород!»

***

Последующие дни для Вотякова оборачиваются чистейшее агонией, если не сказать хуже. Не способный выбросить столь нежданный поцелуй из своей весьма симпатичной головы, он мечется по дому, как раненный зверек, и тщетно пытается распутать тугой узел незнакомых, немного пугающих чувств. Неужели он успел так привязаться к демону? Когда именно это произошло? И почему теперь так паршиво? Он же только и хотел, чтобы Маркул поскорее отстал от него со своей сделкой и прочей потусторонней околесицей… А что теперь? Чернокнижнику вдруг нестерпимо хочется поговорить с демоном, задать ему сотню глупых вопросов, хоть клешнями вытянуть объяснения, в конце концов, рассказать, что ни о чем не жалеет… Но Марк упорно не выходит на связь, исчезает, не оставив ни записки, ни какого-либо другого знака. В приступе особого отчаяния Назар даже как-то раз заявляется в высотку на Котельнической, только вот прорваться через охрану на этот раз никак не получается. Оказывается, о мистических жильцах квартиры номер 49 там никто и слыхом не слыхивал. Денно и нощно заражая все вокруг себя мучительной тоской, Вотяков осознает, насколько сильно боится. Но вовсе не чертовщины. Боится, что больше не увидит Маркула, что больше не ощутит его кожу ладонями, не сможет коснуться нежной щеки, что больше никогда не сможет ни к кому проникнуться и навсегда застрянет в этом моменте, в своей боли, прямо как та девушка, навсегда потерявшая любимого. Но даже поговорить об этом не с кем. И вот спустя несколько недель на 90% состоящий из печали парень все же решается на крайние меры. Осунувшийся, скинувший от переживай пару килограммов, он садится за ритуальный стол, кладет перед собой зеркало и, ничего не ощущая, колет подушечку пальца острой стерильной иглой, размазывая проступившую кровь по потрескавшейся поверхности. В комнате тепло, даже немного жарко от палившего весь день летнего солнца, но Назара все равно сотрясает нервный озноб. В голове его крутится одно: «Приди ко мне. Скажи что-нибудь. Сделай». А потом совсем уж ничтожное, неистовое, в чем и самому себе сложно признаться: «Я совсем не знаю, что мне делать без тебя». Он дышит часто, неглубоко. Зрачки встревоженно бегают, едва касаясь первых попавшихся предметов в комнате, ни на чем не задерживаясь. Плечи, скованные напряжением, загнуты вперед, чуть подняты к шее. Надежда неумолимо ускользает сквозь пальцы с каждой секундой, проведенной без ответа. Окончательно разочаровавшись во всем сразу, чернокнижник с тихим вздохом отрывает взгляд от зеркала. И словно физически расслабляется, успокаивается, завидев Маркову фигуру, сидящую прямо напротив. Он пришел. Теперь все хорошо. — Зачем вызвал? — неожиданно холодно, мрачно спрашивает демон. Вотяков с минуту подбирает слова, силясь попутно определить свои мотивы, а потом плюет на всю эту мишуру и вопиюще искренне выпаливает: — Послушай, забери ко всем чертям мою душу, тело, что тебе там ещё нужно… только не уходи так больше. Тот поцелуй… я… — Мне не дозволено тебя любить. За это нас обоих покарают, — безжалостно отрезает демон. — Этого хочешь? — Мне уже по барабану, — на пределе слышимости отвечает шатен. — Может, вместе и в аду гореть не так уж и страшно? Поблескивающие багряным свечением глаза Маркула расширяются от искреннего удивления и чего-то ещё, почти нечитаемого. Окончательно сбивая чернокнижника с толку, он хрипло шепчет: — Я дико по тебе скучал, бесстрашный…

***

Холодные руки Марка обвивают спину Вотякова тесными, хваткими путами, однако ничего ошеломительнее и волнительнее шарлатан не чувствовал в своей жизни, кажется, никогда. Он в ответ лишь плотнее прижимает беса к себе, изо всех сил цепляясь ладонями за широкие плечи, словно желая вплавиться в чужое тело, проникнуть глубоко под кожу, прямо под ребра, да так, чтобы никто не смог вытравить. Его слегка колотит от страха. Вот только боится он вовсе не расправы, а того, что демон опять уйдёт, исчезнет, оставив вместо себя лишь ледяную пустоту и молчание. Но Маркул остаётся. И тепло на кончиках Назаровых пальцев — тоже. Слегка отстранившись, Марк хмурит светлые брови и порывисто, но тем не менее аккуратно дергает с чернокнижника футболку, свободно свисающую вдоль тела. — В жизни не видел вещи уродливее, — сетует он. Темная ткань падает на пол, обнажая подтянутый, напряженный торс, и хотя в этой степени наготы нет ничего неприличного, дыхание у Вотякова перехватывает, а сердце под кожей груди начинает загнанно биться. — За одно это ты будешь вечность гореть в аду, понимаешь? — неровно дыша спрашивает вдруг бес. — Нет, ну вообще бог сказал не ложиться, как с женщиной, с мужчиной… — рассуждает шатен, едва связывая мысли. — Ты — демон. Не только не мужчина, но и вообще не человек. Это не оговаривалось. Таких слов в священном писании нет… — Какие познания… — удивленно, но игриво тянет Марк. — А мне бабушка в детстве Библию в картинках часто подсовывала… — начинает было аферист, но на полуслове его прерывают. — Вот только я не о том, и гореть ты будешь за сладострастие. — Ты сейчас серьезно? — возмущается Вотяков. — Ну да, это второй круг по Данте, между прочим… Маркул смотрит на него, пристально, изучающе, а в глазах полыхает настоящее пламя. И пламя это тоже гладит. Касается. Угрожает сжечь дотла. Но отдаться ему вовсе не жалко. И прежде чем Назар успевает смутиться от непривычно активного внимания, бес опять поднимает руки, пылко касаясь смуглой, теплой кожи, да так, что колени подгибаются. Демон обхватывает парня, плотно прижимает к себе, не оставляя между ними и малейшего пространства, и снова целует. На этот раз страстно, сладко, без привкуса всепоглощающей тоски и недосказанности. Совсем не так, как в первый раз. Вотяков с шумом выдыхает, прикрывает глаза, но тут же силой вынуждает себя поднять отяжелевшие от истомы веки, чтобы взглянуть в лицо напротив. Оба они безжалостно бросаются в омут желания, в огонь, который вот-вот вынудит окончательно потерять рассудок. И вот теперь перед чернокнижником-шарлатаном настоящий дьявол. Искушенный дьявол. Прикосновения становятся все требовательнее, ткани, мешающей чувствовать друг друга — все меньше, и, сами того не замечая, юноша и демон срываются со скользкого обрыва в бурный океан всепоглощающей, безрассудной страсти. На Назаре серебра блестит граммов 30: на пальцах красуются массивные печатки с витыми узорами, а костлявое запястье и жилистую шею обвивают толстые цепочки со странным, изощренно изящным плетением. Весь он раскрасневшийся, немного нервный и донельзя взлохмаченный. Губы влажные от поцелуев, приоткрытые тяжелым дыханием. Глаза бешеные, совсем тёмные. На Назаре граммов 30 серебра, почти обезумевший от желания Марк, сверкающий красными радужками, и больше ничего.

***

— Трудно представить, какой кошмар пережили девушки… — с наигранным потрясением тянет радиоведущая. — Успокаивает только, что маньяка все-таки удалось вывести на чистую воду! — За это спасибо Владимиру Сорокину, ведь именно он провёл журналистское расследование и помог раскрыть дела, над которыми милиция билась годами, — резво отвечает ее коллега. — Да, невероятно храбрый молодой человек! — Бьюсь об заклад, его ждет самое светлое будущее! — Несомненно, — подтверждает девушка с энтузиазмом и, делая небольшую паузу, переводит тему, — Что ж, а сейчас перейдем к нашей любимой рубрике — звонки от слушателей! Сегодня к нам в студию дозвонилась Анна из славного города Красногорск! — Добрый день, Анна! — дружелюбно здоровается мужчина. — Алло! — глуховато выкрикивает низкий женский голос. — Да, Анна, здравствуйте! Вы в эфире! — снисходительно объясняет ведущая. — Хорошо-хорошо! Хотела бы поздравить с днем рождения свою любимую подружайку, Алину, и пожелать ей всего самого-самого лучшего! Море удачи и дачу у моря тебе, сестра! — не менее громогласно продолжает гостья.