Надежда

В пятницу 23 октября Кларк проснулась, как и обычно, ещё до рассвета, и долго лежала в темноте, глядя в расчерченный полосками от уличного фонаря потолок спальни, в квартире, которую вот уже полгода она делила с Лексой Хартфорд. Это до сих пор было необычно — смотреть по сторонам и знать, что эта квартира отныне принадлежит им обеим, что теперь нет просто Кларк Гриффин, бывшей невесты Беллами Хартфорда, а есть Кларк Гриффин, до безумия влюбленная в сестру Беллами Лексу и до отвращения счастливая, благодаря тому, что самая красивая девушка, из всех, кого она когда-либо встречала, пожелала стать частью ее жизни настолько, чтобы жить вместе в квартире с видом на реку и пышные кроны небольшого парка, есть с ней за одним столом и спать в одной постели. Они сняли эту квартиру спустя месяц после суда над мистером Хартфордом, спустя месяц после событий, навсегда отделивших прежнюю жизнь от новой — той, в которой Лекса была рядом с Кларк, и теперь можно было обнимать ее каждый вечер, засыпать вместе и знать, что отныне Лекса навсегда принадлежит ей. Конечно, никто никогда никому не принадлежит на сто процентов, да и Лекса не всегда была рядом, потому что теперь она довольно часто уезжала, ее работа требовала постоянных отлучек, и каждый раз, оставаясь в одиночестве в огромной спальне, Кларк пыталась привыкнуть засыпать в пустой и казавшейся такой холодной постели, и каждый раз приходил один и тот же кошмар: она просыпается одна, в квартире пусто, и Лексы больше нет, и все, что случилось после судьбоносного прозрения Кларк, когда она поняла, что Лекса не в Америке, никогда не происходило. Суд над мистером Хартфордом так и не состоялся, Лекса лежит где-то на кровати в одной из клиник Эмметшира, превратившись в овощ, а Кларк спивается, теряет друзей и знает, что ее жизнь кончена. Кошмар повторялся каждую ночь, когда Лексы не было рядом, и Кларк даже начала привыкать к нему, воспринимать как сон-спутник и не рассказывала Лексе о том, что происходит, когда ее нет, однако легче ей от этого не становилось. Вот и сейчас, пробудившись от собственного крика, Кларк попыталась нащупать рядом теплую руку возлюбленной, но ее нигде не было, и только громадным усилием воли Кларк удалось вспомнить, что Лексы нет, потому что она в Испании на собственной выставке, а вовсе не ушла куда-то, бросив Кларк одну в страшном и пустом мире, где нет надежды на прощение и нет будущего, а есть лишь темное грязное страшное настоящее: засаленные простыни, спертый воздух, одиночество и унизительная боль. Лекса отсутствовала уже неделю. Она звонила каждый день, но разговоры чаще всего были быстрыми и смазанными из-за того, что Кларк в отсутствие возлюбленной старалась брать как можно больше рабочих смен, чтобы усталостью заглушить отчаянную тоску по Лексе, а потому их беседы обычно сводились к обсуждению новостей и тихому «я скучаю», сказанному так, чтобы не выдать всю боль, которая ими владела. Кларк знала, что Лекса тоже скучает по ней, но сама старалась не расстраивать девушку и молчала о том, как просыпается каждую ночь в слезах и лежит потом без сна, мечтая о теплых прикосновениях и успокаивающих поцелуях, которыми Лекса награждала ее, когда Кларк видела кошмары. Кларк надеялась, что эти сны прекратятся, но Лекса слишком часто уезжала, чтобы можно было привыкнуть к ее присутствию, и потому кошмары повторялись раз за разом и постепенно вошли в привычку. В остальном их совместная жизнь была спокойной и стабильной. Они переехали в более просторную квартиру, в которой была отдельная комната под мастерскую, и Кларк привыкла к тому, что в доме постоянно стоит запах краски и чего-то ещё, неуловимого, сопровождающего Лексу, когда она работала. Лекса привыкла, что Кларк возвращается домой под утро, пропахшая больницей, уставшая до того, что у нее не было сил даже разговаривать, иногда подавленная, если умирал кто-то из пациентов, скользит в утреннем сумраке в постель, прижимается лицом к шее Лексы и замирает, ощущая, что вернулась домой. Кларк привыкла к тому, что Лекса готовит (их совместный быт организовался достаточно быстро — Кларк наотрез отказалась взять домработницу, фыркнув что-то насчёт «избалованных аристократок» и убиралась сама), а Лекса привыкла к манере Кларк есть посреди ночи (иногда в кровати) или пить какао, напихав туда так много маршмэллоу, что самого какао не было видно. Им не было сложно приспособиться друг к другу, потому что каждая взяла на себя часть домашних обязанностей, и они распределились довольно равномерно: Кларк, например, потрясла Лексу своим умением устранять мелкие поломки в квартире или прочистить засорившуюся трубу под раковиной. В мире Лексы женщины не прикасались к бытовой технике или трубам и уж точно не умели пользоваться гаечным ключом, и потому, когда однажды стиральная машина перестала вдруг работать и Кларк заявила, что починит ее сама, поначалу восприняла это как бред. Кларк улыбнулась в темноте, вспоминая, как вышла из кухни, где пила кофе, с чашкой в руке и скептической ухмылкой на губах и увидела, как Лекса, та самая Лекса, избалованная аристократка, утонченная и изящная, одетая в безупречные черные брюки и идеально отглаженную рубашку, стоя на коленях у машинки и чертыхаясь, пытается понять, что произошло и почему на полу лужа воды. — Дурацкая техника, — пробормотала Лекса, не замечая, что Кларк стоит за спиной, и, выпрямившись, от души заехала по боку ни в чем не повинной машинки ногой. Услышав смех сзади, обернулась — недовольная, с надутыми пухлыми губами, которые Кларк хотелось целовать, и слегка приподняв брови, спросила угрожающе: — Ну и что в этом смешного, Гриффин? Она всегда называла Кларк «Гриффин», когда сердилась, и это возбуждало почти до боли. Кларк поудобнее перехватила чашку с кофе. — Ты смешная, — сказала она, улыбаясь. — Угу, — Лекса кивнула в сторону машинки. — Теперь придется вызывать техника. Говорила же я, что удобнее было, когда Люси забирала белье. — Я могу и сама починить эту машинку, — ответила Кларк, которая привыкла к жизни, в которой постоянно что-то ломалось. Она допила кофе, поставила чашку в раковину и под недоверчивым взглядом Лексы отправилась в кладовку, откуда извлекла старую сумку Найк, наполненную разным хламом. Эту сумку когда-то отдал Кларк дед, наводивший порядок в гараже, со словами: — Возьми, тут мои старые инструменты, пригодится. Он всегда воспитывал Кларк не как внучку, а скорее, как внука, учил ее чинить автомобиль, электропроводку, перебирать старый мотор, устранять мелкие поломки водопровода и вообще всячески реализовал на ней отсутствие у него наследников мужского пола. Так что Кларк с лёгкостью могла сделать то, от чего у ее подруг (за исключением, конечно, Рейвен) лезли глаза на лоб. — Вот! — Гордо заявила Кларк, ставя сумку рядом с умершей машинкой. Лекса с подозрением оглядела и ее, и сумку и, дёрнув плечом, спросила: — И что это? — Детка, — Кларк, нагнувшись, рылась в недрах необъятной сумки. — Это волшебный сундучок, в котором есть всё для того, чтобы починить машинку. Сейчас я тебе докажу. Она извлекла из сумки какие-то инструменты и выпрямилась. Лекса, скрестив руки на груди, смотрела на нее во все глаза. Щеки Кларк раскраснелись, волосы были растрепаны, на ногах красовались смешные полосатые гетры до колен, а сверху из одежды была только длинная футболка и трусы. — Хм, — только и сказала Лекса, закусив нижнюю губу. Кларк мельком глянула на нее и принялась возиться у машинки, вынимая фильтр. Вид Кларк с отвёрткой в руках рождал внутри Лексы странное ощущение. Она твердо знала, что может оплатить не только ремонт машинки, но и купить новую, но дело было не в этом, а в том, что упрямая Гриффин, которая все ещё волновалась о разнице в социальном положении, несмотря на свою неуклюжесть и рассеянность, умела создать вокруг Лексы невидимый ореол защиты. Это выражалось и в том, как она каждое утро варила кофе, не спрашивая, сколько ложек сахара класть Лексе, и в том, как готовила, когда Лекса приезжала из командировок поздно вечером, и в ее незаметной заботе, окружавшей Лексу постоянно, и даже в этой машинке, которую она чинила с таким серьезным видом, что Лекса еле удерживалась, чтобы не подойти и не обнять Кларк. — Вот и все, — сказала Кларк, выпрямляясь. — Всего-то фильтр забился, а ты уже мастера собралась вызывать. Она бросила отвёртку в сумку и с гордым видом подбоченилась, глядя на Лексу. — Сейчас уберу это, помою руки и все. Она собрала тряпкой грязную воду с пола и вскоре вернулась из ванной, уже чистая, вытирая руки полотенцем. Лекса все также стояла у косяка, подпирая его плечом, и, казалось, о чем-то крепко задумалась. — Эй, — окликнула ее Кларк. — Не хочешь сказать мне «спасибо»? Она лукаво улыбнулась, и Лекса не выдержала. Ее суженные глаза загорелись темным пламенем, она отделилась от косяка, подошла к Кларк и, схватив ее за локти, дернула к себе. — Я скажу тебе «спасибо», — проговорила она в губы Кларк, которые та от удивления чуть приоткрыла. — Сейчас ты узнаешь. Поцелуй был горячим, глубоким и откровенно жадным. Когда он закончился, Кларк выглядела ошеломлённой. Она провела языком по губам, ощущая вкус Лексы, который всегда опьянял ее не хуже виски. — Ничего себе, — сказала она, притягивая Лексу за талию и вжимая ее в себя. — Я починю тебе сто машинок, если ты всегда так будешь меня благодарить. Естественно, Лекса никогда в жизни не жила без слуг. В Хартфорд-Хаусе за всем присматривала миссис Нортон и Индра, и потому, когда Кларк заявила, что им не нужна домработница, Лекса поначалу очень удивилась. Она объяснила Кларк, что это крайне удобно, когда к тебе приходит человек, убирает твой дом и стирает белье, однако Кларк была настроена решительно. — Я не потерплю, чтобы в моей квартире шныряла какая-то тетка и рылась в моих вещах, — заявила она, едва Лекса завела разговор о приходящей домработнице. — Этого ещё не хватало. Не так уж тут и много работы, чтобы мы не могли справиться с ней самостоятельно. Конечно, дело было не только в том, что Кларк претила мысль о чужом человеке в доме, который приходил бы в их отсутствие и видел все то, что обычно скрыто от глаз посторонних: случайно забытое на кровати белье, пролитый на столешницу кофе, дырку на носке, который отправлен в стирку, интимные мелочи в ванной, фотографии и прочее. Скорее, Кларк все больше беспокоила мысль о разнице в материальном положении между ней и Лексой. Она, конечно, осознавала, что Лекса не просто богаче, а богаче в десятки раз, и проблемы возникнут, и дело было не в зависти и не в ущемленной гордости. Для Лексы никогда в жизни не вставал вопрос денег, и она не понимала беспокойства Кларк. — Все, что есть у меня, твое, — сказала она однажды и считала вопрос решенным, однако для Кларк все было не так просто. Она остро осознавала, что ее заработка не хватило бы, чтобы нанять домработницу, и позволить себе почивать на лаврах не хотела. Рассказать о своих опасениях и комплексах она решилась только Рейвен, которая отреагировала на это на удивление спокойно. — Конечно, вам тяжело будет в этом смысле, — пожав плечами, сказала она. — Но ведь ты любишь Лексу, а Лекса тебя, так кому какое дело до денег? Ты ж собиралась выйти за Беллами, а он так же богат, как Лекса. Напоминание о Беллами неприятно кольнуло Кларк, и она задумалась. Со стороны вся эта ситуация, которую они пережили с Лексой, выглядела действительно двусмысленно. Кларк, собиравшаяся замуж за Беллами Хартфорда, богатого аристократа, разрывает помолвку ради его не менее богатой сестры. Конечно, она и мысли не допускала, что Лекса может подумать, будто ей нужны деньги — в конце концов, деньги она могла бы получить и от Беллами, однако разница в социальном положении тяготила Кларк. Их общий бюджет строился, в основном, на деньгах Лексы, потому что Кларк зарабатывала мало, и роскошная, по меркам Гриффинов, квартира в хорошем районе тоже была оплачена Лексой. Все разговоры, которые Кларк заводила, когда пыталась внести свою скудную лепту в семейный бюджет, заканчивались одинаково: на красивом лице Лексы появлялось выражение недоумения, затем она слегка сдвигала свои темные брови и говорила: — Кларк, прекрати это. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мы семья. А потом притягивала Кларк в объятия и целовала так, что та забывала все, что хотела сказать. И та машинка, которую Кларк ловко разобрала и починила, стала для них своеобразным афродизиаком, потому что, глядя на раскрасневшуюся, растрепанную Кларк с отвёрткой в руках, Лекса не выдержала и набросилась на нее с такой страстью, что они занялись сексом прямо на полу в гостиной, не дотянув до кровати, и уже позже, лёжа друг на друге и сплетаясь всеми конечностями, Лекса пробормотала в шею Кларк: — Обожаю, когда ты что-то ремонтируешь… И Кларк, только что пережившая два умопомрачительных оргазма, ощутила новую волну желания, хлынувшую вниз по бёдрам, и все началось снова и закончилось только под утро, когда, обессилевшие от ласк, они заснули, крепко обнимая друг друга. Первое время совместной жизни они никуда не ходили, предпочитая проводить свободное время вместе, подолгу занимались любовью, компенсируя долгие месяцы разлуки, разговаривали, узнавая друг друга заново, вспоминали прошлое и никогда не говорили о будущем. Им казалось, что, если они начнут строить планы, это может разрушить их с таким трудом завоеванное счастье. Настоящее было таким прекрасным, что в это сложно было поверить, и обе пытались задержаться в нем навсегда, хотя жизнь порой вторгалась в этот уютный мирок, напоминая о себе. Во-первых, были репортёры, которые частенько беспокоили Лексу и Кларк, об отношениях с которой быстро узнал весь Лондон, да и не только он. В интернете пошумели на этот счёт, однако ничего выдающегося в том, что богемная художница спит с женщиной, не было, и шумиха быстро утихла, хотя несколько раз Кларк замечала, как их с Лексой фотографируют на улице, и это было неприятно. Потом друзья. Рейвен и Линкольн знали об отношениях Кларк и Лексы, как и Октавия, однако с последней Кларк общалась мало и неохотно. Прошло несколько месяцев, прежде чем она пересилила себя и согласилась поужинать с ней и Рейвен в баре, и ужин был довольно натянутым. Октавия явно чувствовала свою вину за случившееся с Лексой, а Кларк не облегчала ей задачу. Были родственники в лице Эбби, деда и Беллами, который, хотя и принял отношения сестры с Кларк, но предпочитал встречаться с Лексой в отсутствие Кларк или ужинать с ней в городе. Кларк понимала, как тяжело ему, совсем недавно бывшему ее женихом, видеть их вместе, и это ее тяготило. Эбби, естественно, узнала о связи Лексы и Кларк из интернета, потому что прийти к матери и сказать ей в лицо, что она будет жить с женщиной, Кларк попросту не успела. После суда над Хартфордом Лекса и Кларк уехали отдыхать за город, а когда вернулись, весь Лондон уже был осведомлен об их романтических отношениях, и Эбби тоже. Но напрямую они с Кларк это не обсуждали, да и поговорить как следует у них не было возможности, потому что Кларк и Лекса старались проводить все свое время вместе, и в доме матери Кларк почти не появлялась, ограничиваясь общением на работе и разговорами по телефону. Хрупкое равновесие их совместной жизни длилось уже полгода, и все эти полгода Кларк не могла поверить в свое счастье, однако когда Лекса, как теперь, уезжала, было сложно, потому что Кларк успела привыкнуть к спокойствию Лексы, к ее уверенности в себе, к ее умению создать домашнюю атмосферу, в которой Кларк чувствововала себя комфортно и защищенно, к тому, что Лекса относилась к ней с неослабевающим и ненавязчивым вниманием, к ее нежности и даже к той кажущейся невозмутимости, которая являлась неотъемлемой частью Лексы. Кларк любила срывать с нее эту маску и видеть, как всегда собранная и сдержанная на людях Александрия Хартфорд становилась мягкой и податливой в ее руках, как она задыхалась от желания, как улыбалась Кларк, когда они были только вдвоем — умиротворённо, любяще и трепетно. Правда, порой бывало и так, что Лекса, проснувшись утром, становилась какой-то отстраненной, будто бы погруженной в себя, на ее красивое лицо словно ложилась некая тень, которую Кларк очень быстро научилась распознавать, и в такие дни она старалась быть особенно внимательной к Лексе, знала, что иногда та может застыть посреди ланча с чашкой в руках и подолгу смотреть в окно, не отвечая на вопросы, а потом, словно очнувшись от оцепенения, пожать плечами и сказать, что она «просто задумалась». В такие дни Кларк знала, что ее возлюбленная заново переживает все, что выпало ей на долю: смерть Костии, шантаж, страшные месяцы одиночества, клиника, мозгоправы, а затем годы заточения в Хартфорд-Хаусе, тирания отца, боязнь выйти из привычного круга жизни. Кларк знала, что в эти моменты Лекса будто бы перезагружается, и ей нужно снова вспомнить, что все это прошло, и теперь она не одна, и есть Кларк, которая любит ее и которую любит она, и поэтому в такие дни она научилась оставлять Лексу в покое, и они, эти дни, всегда заканчивались тем, что вечером, приняв душ, Лекса ложилась в кровать, выключала лампу, стоящую на прикроватном столике, и поворачивалась к Кларк, и та обнимала ее так нежно, как только могла, и гладила по волосам, пока Лекса не погружалась в сон. А утром все становилось как обычно, и обе они знали, что все плохое позади, а есть только мир, выстроенный ими для двоих, мир, в котором легко разобраться, потому что он принадлежит им, и ничто не может поколебать это хрупкое равновесие. И вот Лекса уехала в Мадрид, а Кларк в очередной раз проснулась среди ночи, охваченная внезапным холодом и страхом, что ее возлюбленной нет рядом. Утром она собиралась на работу и думала о том, что скоро настанет Рождество. В прошлом году как раз в это время они с Беллами готовились к отъезду в Хартфорд-Хаус, и Кларк тогда и представить не могла, сколько всего изменится за целый год. Тогда, думая о будущем, она видела себя в роли жены Беллами, матери его детей, а Лекса Хартфорд была для нее слегка странноватой сестрой будущего мужа, с которой лучше не пересекаться во избежание проблем, и кто бы мог подумать, что спустя всего год эта самая Лекса Хартфорд станет для нее важнейшим человеком на свете. Вздохнув, Кларк налила себе крепкого чая и, плеснув в него сливок, подошла к окну, за которым занимался тусклый лондонский рассвет. На ум пришло то последнее утро перед отъездом Лексы, когда Кларк, памятуя о скорой разлуке, проснулась задолго до звонка будильника и лежала, глядя на спящую Александрию, впитывая каждую чёрточку ее красивого лица. Если ночью они не обнимали друг друга, то Лекса всегда спала в одной и той же позе — она ложилась полубоком, одну руку подложив под голову или просто устроив ее на груди и слегка согнув ноги. Ее умиротворенное лицо, длинные ресницы, чуть подрагивающие во сне губы, даже запах ее теплого от сна тела, ее руки, к которым Кларк так хотела прикоснуться, но не решалась, боясь разбудить — все это причиняло такое болезненное счастье, что Кларк не удержалась — схватила с тумбочки телефон и засняла спящую Лексу, чтобы потом, украдкой, любоваться ею в те дни, когда возлюбленной не будет рядом. Она долго сидела, разглядывая Лексу, а потом зазвонил будильник, и Лекса пошевелилась, морща лоб, прикрывая лицо рукой и потягиваясь всем телом, и Кларк не удержалась от ласки — наклонившись, она покрыла поцелуями обнаженные ноги Лексы, и все это закончилось тем, что они чуть не опоздали в аэропорт. Кларк сладко вздохнула, вспоминая, как Лекса отдавалась ей в то раннее утро, и мысли ее приобрели совсем неприличный оттенок. Лекса, такая сдержанная и даже холодноватая в жизни, оказалась страстной и отзывчивой любовницей, и Кларк, не имеющая опыта в постельных делах с женщинами, могла только предполагать, как оно бывает с другими, но с Лексой ей было не просто хорошо — они удивительно гармонировали вместе, и никто никогда не доставлял такого удовольствия Кларк, не подозревавший в себе подобной ненасытности. Страстное желание постоянно касаться Лексы, даже тогда, когда они просто делали вместе ужин или смотрели телевизор, и ощущение потери чего-то важного, когда физический контакт был прерван, владели Кларк до такой степени, что она могла бы испугаться этого, если бы Лекса не ощущала то же самое. Конечно, они ссорились, и порой их недомолвки приводили к угрюмому молчанию в течение нескольких дней, но, стоило им взглянуть друг на друга или случайно соприкоснуться руками, как прежнее желание обладать, становиться одним целым, любить стирало все обиды напрочь. Кларк поймала себя на мысли, что иногда ей нравится ссориться с Лексой ради того, чтобы потом увидеть, как разглаживается морщинка на гладком лбу возлюбленной, как приоткрываются пухлые губы, ждущие поцелуя и как Лекса, сдаваясь, закидывает руки ей на шею, притягивая ближе и шепча что-то вроде «какая же ты вредина, Кларк». А Кларк отвечала, целуя ее шею: — Пусть я вредина, но ты всё равно меня любишь… И слышала в ответ мягкое «конечно, люблю», и поднимала глаза, чтобы увидеть такую редкую улыбку на устах Лексы. Вообще делать так, чтобы Лекса улыбнулась, было любимым занятием Кларк, потому что природная сдержанность Лексы и ее пуританское воспитание наложили свой отпечаток — Лекса всегда была сдержанна в эмоциях, и потому для Кларк моменты, когда Лекса улыбалась или смеялась, были особенно ценны. Чаще всего это происходило в постели, когда, удовлетворив свою страсть, они лежали, касаясь друг друга влажной кожей, и разговаривали или молчали, ощущая себя одинаково счастливыми (по крайней мере, Кларк надеялась на это), просто оттого, что были вместе. Кларк допила чай и поставила пустую чашку на подоконник. Лекса бы неодобрительно на нее посмотрела, подумала она, отходя от окна и улыбаясь, потому что её возлюбленная была настоящим педантом. Лекса привыкла к тому, что все вещи стоят на своих местах, а Кларк то и дело нарушала эти правила, и Лекса, хотя и сдерживалась, периодически поругивала ее за разбросанную одежду и недопитые чашки, которые обнаруживались в самых неподходящих местах. Но в целом их быт наладился почти сразу после переезда в другую квартиру, и, если бы Лекса не уезжала так часто, а Кларк не снились бы кошмары, то все было бы идеально. За исключением одного вопроса, который так и оставался нерешенным. В тот день Эбби, наконец, уговорила Кларк прийти вместе с Лексой к ним на ужин. Полгода Кларк удавалось придумывать различные отговорки, чтобы не тащить свою возлюбленную к родителям: то она врала Эбби, что Лекса в отъезде, то придумывала, что заболела и не может выползти из кровати, то просто не брала трубку, хотя и понимала, как это низко. Но мысль, что Эбби и дед будут смотреть на них с Лексой и осознавать, что между ними не только дружба… к этой мысли надо было привыкнуть, чего Кларк сделать никак не могла. И вот в конце осени, когда Эбби пустила в ход последнее оружие, оставшееся у нее, Кларк поняла, что избежать традиционного ужина на Хэллоуин не удастся. А произошло следующее. В пятницу, как раз перед приездом Лексы из Испании, Рейвен пришла к Кларк с пивом и пиццей, и они уютно расположились на кухне, окно которой теперь выходило не на соседний дом, как это было в прежней квартире Кларк, а на благопристойный лондонский парк, где гуляли мамаши с детьми, ухоженные старушки и старики, а ещё парочки, любящие уединяться под сенью дубов и лип. Рейвен выглядела очень довольной, даже, как отметила Кларк, счастливой, что было удивительно для нее, она вошла в кухню, водрузила на стол упаковку Миллер Лайт, поставила коробку с пиццей и села, потирая больное колено ладонью правой руки. Доставая стаканы, Кларк вдруг подумала о том, как много пятниц подряд с ними не было Октавии, и неожиданно заскучала. После предательства Блейк Кларк не общалась с подругой и не приглашала ее к себе, хотя Рейвен — она это знала — с Октавией встречалась регулярно, но надо было отдать должное Рейвен — она никогда не рассказывала об этом Кларк и не пыталась помирить бывших подруг. Рейвен обладала своим собственным внутренним кодексом чести, и вмешиваться в чужие дела было против ее правил. Однако глаза ее так блестели, что Кларк сразу почуяла неладное, однако последующий разговор показал, что она ошиблась по поводу темы беседы. — Итак, Гриф, — Рейвен допила первую бутылку и поставила ее возле ножки стола. Оставлять пустые бутылки на столе тоже противоречило ее кодексу чести. — Когда возвращается твоя девушка? Слышать про Лексу «твоя девушка» было каждый раз так приятно, что Кларк только недавно разучилась краснеть, когда Рейвен произносила эту фразу. Вообще понимать, что Лекса Хартфорд, самая красивая женщина в мире, умопомрачительно талантливая, умная, известная всем, живёт с ней, не только не скрывая этого, но даже рассказывая об этом в немногочисленных интервью, которые она давала, было потрясающе. Кларк сделала глоток пива. — Завтра утром. Самолёт в четыре. — Угу, — кивнула Рейвен. — Тогда вы успеваете. — Куда это? — Напряглась Кларк, почуяв подвох. Рейвен откусила кусочек пиццы. — Да не кипиши ты… Эбби просила передать, что завтра Хеллоуин, и она ждёт вас с Лексой. Возражения не принимаются. — Что? — Кларк, конечно, знала, что мать так просто не сдастся и пустит в ход последнее оружие, против которого Кларк не сможет устоять: священный ужин на Хэллоуин, праздник из праздников, но тем не менее, слышать эту новость не от матери, а от Рейвен было удивительно и странно. — А почему она сама не позвонила? Почему прислала тебя? Теперь настал черед Рейвен краснеть. Кларк ничего не знала об отношениях Эбби с собственной подругой, и, сколько Рейвен ни просила Эбби сказать Кларк правду, женщина стояла на своем — слишком рано, слишком страшно и вообще все слишком… — Ну, я вчера была у нее с ногой, мы заговорили о тебе, и она попросила меня сказать, что ты будешь последней сучкой, если не придёшь. — Так и сказала? — Кларк улыбнулась, несмотря на напряжение, повисшее в воздухе. — Нет, про сучку это я от себя добавила, — Рейвен потерла переносицу. Она явно старалась скрыть смущение, и Кларк не понимала почему. — Короче, ты не можешь кинуть маму и деда, ты же знаешь, что Хэллоуин — это святое. Кларк знала. Но она не знала, как отнесётся к этому Лекса, это раз, а второе… Неужели ей придется появиться перед мамой и дедом вместе с Лексой уже завтра? Она так оттягивала этот момент, так старалась, так мучилась, пытаясь подобрать слова, которые ей нужно будет сказать, и вот этот миг почти настал, а она совершенно не готова к нему. Рейвен уловила ее настроение. — А в чем дело, Гриф? — Спросила она хмуро и с громким хлопком открыла вторую бутылку пива. — Разве Эбби не в курсе про тебя и Лексу? Кларк замялась. — Конечно, в курсе… Но ты понимаешь… Рейвен все понимала. Более того, она понимала больше, чем Кларк могла себе представить, ведь у них с Эбби была та же проблема: они не могли рассказать ни Кларк, ни отцу Эбби о своих отношениях, да и отношений, как таковых, пока не было. Один раз они сходили поужинать, после чего Рейвен галантно проводила Эбби домой, попрощалась с ней в машине и уехала, даже не поцеловав, потому что, оказавшись возле дома, Эбби стала настолько напряжённой и нервной, что прикоснуться к ней Рейвен не решилась. Второй раз она пригласила Эбби в кино, и в полутьме зала ей удалось взять женщину за руку, но кончилось все тем же: напряжённым прощанием в машине. И вот теперь Рейвен смотрела на Кларк, которая ужасалась при мысли о встрече с семьёй, и понимала ее лучше других, но не могла сказать об этом. — Да ладно, Кларк, Эбби же уже знает, что вы с Лексой вместе, что такого? — Она знает, но… Лекса… И дед… Я не знаю, не представляю себе, как они будут общаться. Рейвен усмехнулась. — Эбби знакома с Лексой, ты забыла? А дед тебя обожает и примет все, что бы ты ни натворила. Обе тут же вспомнили тот судьбоносный вечер, когда Кларк накануне свадьбы приехала с Лексой на девичник в Лондон, и как они вместе сидели на маленькой кухне Кларк, пили пиво, и как потом пошли в бар, где Октавия поссорилась с Лексой из-за бильярда, а потом… Кларк сглотнула. События той ночи так живо встали перед ее глазами, что сидеть стало неудобно, а Рейвен глубоко вздохнула и отпила ещё глоток пива. — Короче, возражения не принимаются, Кларк, — серьезно сказала она, глядя на подругу. — Эбби настроена решительно. Тебе нужно поговорить с Лексой, вы обе должны прийти. Это Кларк знала и сама, и когда она в час ночи посадила Рейвен в такси и вернулась в квартиру, то ее охватило такое страстное желание услышать любимый голос, что она не смогла себе отказать, хотя и знала, что уже поздно и Лекса, скорее всего спит перед ночным рейсом. — Да? — Сонный голос возлюбленной раздался в трубке, и Кларк охватило несказанное чувство облегчения. — Лекс? — Да, Кларк, что случилось? Лекса явно пыталась прийти в себя. Кларк представила, как она сидит в номере отеля на кровати, одетая в тонкую шёлковую сорочку, приглаживает растрёпанные волнистые волосы и сонно моргает, глядя в темноту. — Ничего, детка, просто я… — Кларк? — Прости, что разбудила, я хотела уточнить, ты точно не хочешь, чтобы я тебя завтра встретила? Лекса хрипло рассмеялась, и Кларк ощутила, как этот смех отдается где-то в самой глубине ее сердца. — Точно не хочу. Я люблю возвращаться, когда ты спишь, и будить тебя так, как я умею. Это была правда, и Кларк тоже обожала приходить под утро с работы, тихо проскальзывать в предрассветной полутьме в тишину квартиры, быстро раздеваться, наскоро умывать лицо и нырять в теплую кровать, где сонно ворочается Лекса, а потом обнимать ее и будить тёплыми поцелуями. О да, сколько раз после такого пробуждения Лекса благодарила Кларк невероятным сексом, было и не сосчитать. — Ладно, тогда я ложусь спать, чтобы ты скорее прилетела. — Рей уже ушла? — Сонно пробормотала Лекса, явно засыпая. Кларк засмеялась. — Да, мы сегодня скромно посидели, и я даже не напилась. Ладно, спи, малыш, тебе скоро вставать. — Люблю тебя, — голос Лексы ускользнул в сон, и связь оборвалась. Кларк помыла стаканы, выключила везде свет, затем умылась, почистила зубы и легла, глядя на картину, висевшую напротив кровати. Ту самую картину, которую Лекса писала в подарок им с Беллами на свадьбу. Тысячи поклонников таланта Лексы просили, умоляли ее продать эту картину, но она всегда отвечала, что полотно не продается. И сейчас, глядя на себя, изображенную в доме Лексы в Хартфорд-Хаусе перед свадьбой с Беллами, Кларк хорошо понимала почему. Картина была прекрасна, и Кларк на ней была прекрасна, и картина говорила о любви Лексы больше, чем могли бы сказать любые слова. И, погружаясь в сон, Кларк очередной раз подумала о том, что все происходящее не может быть правдой, потому что это слишком прекрасно, неправдоподобно, немыслимо, и Лекса, наверное, просто плод ее воображения, потому что невозможно быть настолько счастливой, и, улыбаясь этим мыслям, Кларк погрузилась в сон. Порой, очень редко, Кларк видела другой кошмар, который беспокоил ее гораздо меньше, но был не менее страшным: ей снилась странная комната без окон, с большими пустыми проемами в стенах, в которые проглядывало ярко-синее небо, и мужчина с лысой головой, покрытой татуировками, мужчина, который почему-то гнался за ней с пистолетом и стрелял, но попадал в Лексу, открывающую дверь в эту комнату и показывающуюся на пороге как раз в тот момент, когда пуля, выпущенная из пистолета, должна была угодить в нее. Лекса в том сне была совсем другой: ее волосы казались немного темнее, и они были распущены и перекинуты на одно плечо, и на ней был жемчужно-серый топ с открытыми плечами и узкие черные брюки, и Кларк ясно видела, как пуля попадает в ее грудь, чуть ниже солнечного сплетения, вот только кровь, показывающаяся сразу после выстрела, была не красной, а черной. Почему кровь Лексы была черной, Кларк не знала, но она точно знала, какой смертельный ужас охватывал ее при виде Лексы, стоящей в дверном проёме с ладонью, прижатой к груди, ее удивлённое лицо, совсем детское, и помнила, как, сохраняя то же детское выражение, Лекса медленно оседала на пол, и как Кларк и тот лысый мужчина бросались ее поднимать, чтобы уложить на кровать. Помнила Кларк и другое. То страшное ощущение безвозвратности, фатальности происходящего, которое поднималось в ней при виде Лексы, истекающей черной кровью — ощущение, что самое страшное, что могло с ней произойти, не только возможно, но и случается именно сейчас. Сон этот ни разу не продолжался после того, как они клали Лексу на кровать, за что Кларк была безумно благодарна провидению. Она не хотела видеть, как Лекса умирает на ее руках, пусть это и было лишь сном, и, когда она просыпалась в слезах, все ещё ощущая кровь на своих ладонях, то каждый раз облегчённо вздыхала, что высшие силы не дают ей досмотреть этот сон до конца. Но сегодня было по-другому. Сегодня Кларк увидела все. Она увидела, как стоит над Лексой, прижимая тряпку к ее груди, пытаясь остановить поток крови и ощущая эту кровь на своих руках. Она увидела лицо Лексы, ставшее вдруг бесконечно спокойным, и услышала слова, произнесенные ею: — Не бойся. Почему именно Кларк не должна бояться, она не знала, знала лишь только, что при этих словах ее охватил настоящий ужас. Глаза Лексы были огромными, глубокими и спокойными, будто не она умирала, будто не ее жизнь утекала черной кровью, пятная пушистую шкуру, покрывавшую кровать. —  Не бойся, Кларк, о тебе позаботятся, — сказала Лекса, и Кларк почувствовала, что плачет. — Мне не нужен никто, кроме тебя! — Проговорила она, задыхаясь, и Лекса слабо улыбнулась. Лицо ее побледнело от потери крови, и она слегка дрожала, но глаза смотрели твердо и прямо и были устремлены не на Кларк, а как будто сквозь нее. А потом Кларк услышала, что Лекса говорит на каком-то незнакомом языке, и это было до странности привычно, и хотя слова были непонятны, но они совершенно точно означали одно. Лекса умирала и поэтому прощалась с ней навсегда. Ужас, который охватил Кларк, стал таким всепоглощающим, что она перестала соображать. Слезы, струившиеся из ее глаз, жгли как каленое железо. Ей казалось, что это она умирает, а не Лекса, но облегчение смерти все не приходило и боль не утихала. — Кларк! Кларк! Теплые руки касались ее лица, и воздух, который судорожно втянула Кларк, имел запах лимона и свежести. Знакомый запах. Лекса. Она открыла глаза и поняла, что лежит в собственной кровати. Щеки холодило от влаги, грудь содрогалась, и ей не хватало воздуха. Лекса в кожаной куртке и белой футболке сидела рядом на кровати и встревоженно гладила Кларк по лицу. Она, видимо, еще не успела раздеться, потому что от нее остро пахло свежим осенним воздухом, и волосы были растрепаны от ветра. — Лекса, — Кларк рванулась к ней и порывисто обняла. — Ты вернулась? Ее ещё всю трясло от ужаса, хотя сон уже отпустил, и она понимала, что все это было не наяву, но Лекса с дырой в животе, истекающая кровью, так явно стояла у нее перед глазами, что она никак не могла прийти в себя. — Опять кошмары? — Лекса отстранилась и нежно убрала с лица Кларк прядь волос. В предрассветном сумраке ее черты были более мягкими, четкая линия подбородка будто немного стёрлась. Глаза запали от бессонной ночи, и Кларк, окончательно придя в себя, спохватилась. — Ты даже не разделась, — сказала она, проводя пальцами по мягкой коже куртки Лексы и с наслаждением вдыхая запах ее волос. Лекса чуть улыбнулась, но тут же снова посерьезнела. — Я вошла и услышала, как ты стонешь, — сказала она, хмуря темные брови. — Опять тот же сон? Кларк выпуталась из ее нежных объятий и, отвернувшись, свесила ноги с кровати. — Да, вроде того… — Уклончиво ответила она, сидя спиной к Лексе. — Давай я сварю тебе кофе. Она услышала шелест стягиваемой куртки, шаги Лексы за спиной (видимо, она повесила куртку на спинку стула), а потом две руки обхватили ее за талию, и теплое тело прижалась к спине. Подбородок Лексы мягко лег на плечо. — Расскажи, что за сон. Кларк положила руку на ладони Лексы, сплетённые на ее животе. Ей не хотелось вспоминать то, что она видела, и тем более рассказывать об этом Лексе. — Ничего особенного, все то же… Лекса чуть шевельнулась, обнимая Кларк ещё крепче. — Не могу понять, почему ты видишь все эти сны, — сказала она глухо. — И главное, что меня нет рядом, когда ты их видишь… Кларк дернула плечом. — Потому я их и вижу, что тебя нет рядом. Она с неохотой освободилась из объятий Лексы и встала, натянуто улыбаясь. — Сколько времени? Лекса глянула на часы. — Половина седьмого. Тебе сегодня не нужно на дежурство? Кларк накинула халат и завязала узлом пояс. — Нет, сегодня и завтра выходные. Она посмотрела на Лексу, которая сидела на кровати в небрежно-расслабленной позе: одна рука упирается в кровать, правая нога поджата, а вторая вытянута во всю длину, волосы перекинуты на плечо, а белая футболка с вырезом не скрывает ни ключицы, ни начало высокой груди. Она выглядела так притягательно, что все кошмары Кларк вдруг забылись, будто их и не было. — Так сварить кофе? — Спросила Кларк, игнорируя желание повалить Лексу на кровать и содрать с нее одежду, чтобы забыться в водовороте поцелуев и окончательно стереть из памяти пережитый во сне ужас. Насмешливые изумрудные глаза призывно блеснули. — Давай, — сказала Лекса, легко улыбаясь. — А я пока приму душ, ненавижу запах самолёта. Это Кларк знала, как знала и то, что Лекса прекрасно понимала, что делает, когда грациозно вставала с кровати и одним быстрым движением стягивала футболку, обнажая прямые плечи, поднятые черным бюстгальтером груди и смуглый, подтянутый живот, который Кларк обожала целовать. Глянув через плечо на застывшую у кровати Кларк, она бросила футболку на стул и направилась в ванную. Кларк усмехнулась, покачала головой и, игнорируя сладкую тяжесть внизу живота, направилась на кухню, чтобы сварить кофе. Уже светало, и над парком, там, где крыши упирались в небо, светлела полоска рассвета. Кларк, зевнув, насыпала кофе в кофеварку, налила воды и нажала на кнопку, а потом подошла к окну и посмотрела на пустую улицу. Через несколько минут кофеварка булькнула, затем прозвучал сигнал, говорящий о готовности, и Кларк, взяв с верхней полки чашки, стала наливать кофе. Что же это за сон и почему ей кажется, что он как-то связан с тем, что она видела однажды в тот день, когда во время фехтовального турнира ей привиделось, будто Лекса в странном одеянии воительницы сражается с огромным мужчиной перед толпой людей, скандирующих ее имя? То видение тоже было необычным, и, казалось, Лекса, которая сегодня умирала на руках Кларк во сне, была той же Лексой, которая тогда победила огромного бородача на арене, полной народа. Но как это возможно? Или бывают сны-сериалы, в которых действие развивается линейно, и та самая Лекса, победившая в одном поединке, проиграла в другом и погибла, утекая черной кровью сквозь пальцы Кларк? Ее мысли были прерваны звуком лёгких шагов, а потом две руки обхватили Кларк сзади, и в ноздри ударил запах шампуня и свежести. — Ну, как мой кофе? — Вкрадчивый шепот Лексы обжёг ухо, и Кларк едва не пролила кофе. Почему Лекса всегда действовала на нее именно так? Почему у нее дрожали руки, когда Лекса касалась ее или как-то по-особенному смотрела, смотрела так, что ее глаза начинали затягивать, словно водоворот? — Готов, — голос Кларк звучал хрипло, и на то была причина: теплые губы Лексы начали исследовать ее шею, а руки собственническим уверенным движением проникли под халат, туда, где тонкая сорочка почти не скрывала пышную высокую грудь. — А ты? Готова? — Ладони Лексы обхватили мягкие полушария, и Кларк прерывисто застонала. Она любила, когда Лекса становилась такой… властной, настойчивой и нежно-уверенной одновременно. — Что ты делаешь? — Пробормотала Кларк, на ощупь ставя чашки на стол и закидывая голову назад. Пальцы Лексы гладили ее груди знающими, испытанными, нежными движениями, и Кларк заводилась все сильнее. Она ощущала твердые бедра Лексы, вжимающиеся в нее, и сама подавалась назад, желая большего. — Ты знаешь, что я делаю, — нежно шепнула Лекса ей на ухо и передвинула ладонь ниже, на живот. Левая ее рука так и осталась на груди, а правая развязала пояс халата и, мягко огладив, опустилась ниже. — Лекса… — Шш, — пробормотала Лекса ей в шею, возбуждая даже своим дыханием на коже. — Дай мне немного времени, и я покажу, как сильно скучала по тебе… Она крепче прижала к себе Кларк, которая, уже постанывая, оперлась одной рукой о столешницу, а вторую положила на руку Лексы, все ещё сжимающую грудь, и, когда Лекса задрала подол ее сорочки и обнаружила отсутствие у Кларк нижнего белья, то одобрительный выдох был ей наградой. — Я вижу, что ты ждала меня, — Лекса кончиком носа отодвинула край халата Кларк и легко прикусила нежную кожу плеча. — Посмотрим, насколько ты соскучилась по мне. Кларк не успела ничего ответить, как длинные пальцы скользнули ей между ног, и она сама знала, как там влажно и горячо, но громкий стон Лексы над ее ухом подтвердил это. — Господи, Кларк, — Лекса крепче прижала ее к себе. — Ты очень соскучилась по мне, да? — Да, — выдохнула Кларк и подалась бедрами назад, пытаясь насадиться на пальцы Лексы. — Безумно. Я не могла думать ни о чем, кроме тебя. — Тебе было одиноко без меня в нашей постели? Лекса легко поглаживала Кларк, не проникая внутрь, и это сводило с ума после двух недель воздержания. — Скажи, тебе было очень одиноко? — Шептала Лекса в ухо Кларк, продолжая ласкать ее пальцами. — Да, мне было ужасно одиноко и холодно. Ты всегда такая теплая, Лекса… — Но ты знала, что я вернусь? Ты же знала это. Скажи мне. Кларк стиснула зубы. Низ ее живота горел, ноги подкашивались, но Лекса продолжала дразнить ее, кончиком пальца обводя клитор и не усиливая давление. Такой настойчивой и дразнящей она ещё не была никогда, и Кларк сходила с ума. — Да, я знала, что ты вернёшься, конечно, знала. — И ты знала, что я захочу тебя в ту же секунду, как только увижу? — Лекса провела языком за ухом Кларк, и та громко застонала. — Да, я знала. Пожалуйста, Лекса, — взмолилась Кларк, хватая свободной рукой руку Лексы, которая покоилась у нее между ног, и надавливая на нее. — Сделай что-нибудь, возьми меня, я не могу больше. Хриплый смех Лексы был ей ответом, а потом длинные пальцы скользнули внутрь, и Кларк больше не могла связывать слова в предложения. Горячее дыхание Лексы ласкало ее шею, мягкая грудь прижималась к спине, бедра Кларк судорожно дергались с каждым толчком, который, казалось, был глубже предыдущего и приносил большее наслаждение, и Кларк запрокинула голову назад, упираясь затылком в плечо Лексы, цепляясь за столешницу, а Лекса все увеличивала темп, пока весь низ живота Кларк не свело сладкой судорогой, она выгнулась, издав громкий крик, и кончила, сжав пальцы Лексы так, словно хотела задержать их в себе навечно. Прошло несколько секунд, прежде чем они пришли в себя. Тяжело дышащая Кларк все так и стояла, опираясь на столешницу, а Лекса обнимала ее сзади, касаясь губами полуобнаженного плеча. Потом Кларк зашевелилась, оборачиваясь, и Лекса увидела, что она улыбается. — Ты не представляешь, как мне тебя не хватало, — сказала Кларк, обвивая руками ее шею. — Это ты не представляешь, как я по тебе скучала, — отозвалась Лекса, притягивая ее ближе и увлекая в глубокий, жадный поцелуй.