Надежда

Позже, когда кофе был выпит, а Лекса переоделась в сорочку и легла рядом с Кларк, чтобы поспать хотя бы пару часов, когда их ноги переплелись, а дыхание смешалось, Кларк, наконец, решилась спросить о том, что мучило ее с самого ухода Рейвен накануне вечером: — Есть одна проблема, Лекс. Даже не знаю, как тебе сказать… Длинные ресницы Лексы приподнялись, открывая сонные глаза, и на ее уставшем лице Кларк прочитала беспокойство. Так уже бывало, даже когда речь шла о незначительных новостях, которые одна собиралась сообщить другой. Слишком многое они пережили, чтобы спокойно реагировать на что бы то ни было, даже если это и были обычные рутинные дела. — Что за проблема? — Хрипло спросила Лекса, проводя рукой по лицу, чтобы стряхнуть сон. — Понимаешь, — Кларк придвинулась ещё ближе и легла так, что их носы почти соприкасались. Пальцем она провела по предплечью Лексы, по нежной, прохладной коже, борясь с желанием опустить их чуть ниже. Лекса доставила ей удовольствие на кухне, но сама она выглядела такой изнуренной, что Кларк решила подождать с ласками до того момента, как Лекса выспится, и сейчас желание обладать возлюбленной грызло ее изнутри и лишало сна. — Моя мама… Каждый год она устраивает праздник на Хэллоуин, для нее это вроде как традиция. Так повелось ещё, когда я в школе училась. Она звала половину моего класса, все надевали костюмы, мама готовила тонны вкусной еды, почти как на Рождество. Понимаешь, для нее это очень важно… — Угум, — промычала сонно Лекса, придвигаясь ближе к ласкающим ее предплечье пальцам Кларк. — Рей вчера сказала, что мама и дедушка ждут нас завтра на ужин, и отказа мама не примет. Она внимательно наблюдала за выражением лица Лексы, которая сначала приоткрыла один глаз, а потом второй, и слегка приподняла бровь. Теперь она выглядела по-настоящему удивленной. — Твоя мама пригласила нас к себе? — Наконец, сказала Лекса ровным голосом, и было непонятно, что именно она ощущает — недовольство или радость. Кларк почувствовала, что краснеет. — Да, ты не против? — Против? Почему я должна быть против? Меня просто удивило, что она сделала это только сейчас. Полгода мы уже вместе, и она ни разу не звала нас к себе. Собравшись с силами, Кларк глубоко вздохнула и посмотрела на спокойное лицо своей возлюбленной. — Вообще-то… — Сказала она, глядя в сторону. — Это не первый раз, когда она нас зовёт. Лекса приподняла голову с подушки. — Что? Кларк кивнула. — Мама давно звала нас, но… Лекса нахмурилась. — Ты не говорила мне об этом… — Я… — Кларк не знала, что сказать. — Я просто не говорила тебе, потому что… — Почему? Теперь Лекса выглядела не то чтобы злой, но определено недовольной. Кларк села на кровати и обеими руками отвела волосы от лица. За окном шел дождь, и крупные тяжёлые капли бежали по стеклу извилистыми линиями. Уже совсем рассвело. — Я не была готова к этому, — призналась она, смотря на Лексу, которая так и лежала на подушке и сверлила ее нечитаемым мрачным взглядом. Последовала пауза, после которой Кларк явственно различила на лице возлюбленной проблеск боли. Правда, Лекса тут же скрыла его за скептической усмешкой — опыта ей было не занимать. Кларк лихорадочно думала, что нужно сказать, чтобы не обидеть Лексу ещё больше, однако возлюбленная опередила ее. — Ты стыдишься меня, — произнесла она ровным голосом, садясь на кровати и обхватывая колени руками. Внутри Кларк все мгновенно похолодело. Лекса сидела очень прямо и смотрела куда-то в окно. Теперь она была похожа на ту свою версию, которая иногда проявлялась, ушедшую в себя, незнакомую и чужую. На ту Лексу, которую Кларк встретила больше года назад в Хартфорд-Хаусе, надменную, высокомерную мисс Хартфорд, умеющую поставить человека на место одним взглядом. Кларк прокляла себя. — Лекса, ты что! — Она придвинулась к девушке и положила руку ей на плечо, которое оказалось таким твердым, будто все мышцы в теле Лексы были напряжены как струны. — Я не стыжусь тебя! Как ты могла так решить? — Я не подумала об этом, — продолжала, словно не слыша ее, Лекса. — С моим прошлым тяжело считаться, я понимаю. Ты не хотела, чтобы эта грязь пришла в жизнь твоей семьи. Кларк не могла её слушать. Каждое сказанное Лексой слово жгло как каленое железо, и хуже всего было то, что эти слова произносились таким обманчиво спокойным тоном, за которым стояла невероятная боль, Кларк знала это. — Лекс, — она намеренно прибегла к сокращению ее имени, чтобы Лекса осознала, где она и с кем. — Послушай меня! Она обеими руками взялась за плечи Лексы и развернула ее к себе. Красивое лицо ее любовницы было таким же холодным и непроницаемым, каким она привыкла его видеть в Хартфорд-Хаусе. — Послушай, — проговорила Кларк твердо. — Я никогда не стыдилась тебя и никогда не буду, слышишь? Лекса не отреагировала. Она все также сидела, глядя не на Кларк, а будто сквозь нее, и лицо ее по-прежнему было каменным. — Знаешь, иногда в больнице… — Кларк прерывисто вздохнула. — Иногда в больнице я вижу такое, что… Я даже не рассказываю тебе об этом, чтобы не расстраивать, но там… Там порой в одном месте бывает столько людского страдания одновременно, что это почти невозможно выносить. И знаешь, о чем я думаю в такие моменты? Я думаю о твоём лице. Я представляю его себе, твое лицо, когда ты смотришь на меня, думая, что я не вижу, или когда мы вдвоем и лежим в постели, и ты обнимаешь меня, и вот я думаю, что в мире, где есть твое лицо, не все ещё потеряно, потому что ты так прекрасна, Лекса, ты на самом деле лучшее, что было со мной когда-либо и что ещё случится. Разве я могу стыдиться тебя? Что-то дрогнуло в лице Лексы, когда она услышала последние слова Кларк, и плечи ее, каменно-твердые, слегка расслабились. — Я не говорила тебе о том, что мама звала нас не из-за тебя, а из-за меня. Я знаю, нужно делать вид, что все нормально, но я как подумаю, что мама и дедушка будут смотреть на нас и знать… Они такие консервативные, Лекса, ты не представляешь! Мне кажется, это будет самый неловкий ужин всех времён и народов! Лекса сглотнула — Кларк увидела, как волна прошла по ее красивому горлу. Она всегда так делала, когда ей было больно — глотала свои чувства и превращалась в холодное изваяние, которое ничем было не поколебать. — Я никогда не стыдилась тебя и хочу, чтобы ты даже мысли такой не допускала! Кларк положила дрожащую ладонь на щеку Лексы и почувствовала, что она влажна от слез. Глаза Лексы, полные чувств, словно слепили ее в полумраке комнаты. Слезы превратили эти глаза в огромные, сияющие изумруды, и смотреть в них было физически больно. — Ты мне веришь? Лекса кивнула и прижала ладонь Кларк, лежащую на ее щеке, своей рукой, прохладной и сухой. — Я верю тебе, Кларк, — прошептала она, и Кларк облегчённо засмеялась, притягивая возлюбленную к себе в объятия. — И никогда больше не смей так думать, дурочка! Она почувствовала, как дрожит Лекса, и ещё раз прокляла свой болтливый язык. — Так ты согласна пойти со мной к маме на ужин? Лекса кивнула ей в плечо, затем слегка отстранилась и вытерла мокрые щеки ладонью. — Давай тогда поспим, — сказала Кларк мягко. — Потому что нам предстоит тяжёлый ужин. Я ещё не упомянула, что мама требует от всех приходить в костюмах. — В костюмах? — И без того большие глаза Лексы комично округлились. Кларк едва удержалась от улыбки. — Да, детка, и я уже знаю, в каком костюме пойдешь ты. ***** Рейвен1983: Я хочу увидеть тебя. Эбигейл Гриффин: Ты увидишь меня за ужином. Уймись. Рейвен1983: За ужином я не смогу тебя поцеловать. Эбигейл Гриффин: Перестань. Рейвен1983: Не могу я перестать. Я хочу тебя с того самого дня в твоём кабинете. Знаешь, сколько времени прошло? Эбигейл Гриффин знала, сколько прошло времени. Знала она и то, что сама тоскует по Рейвен, по ее уверенным рукам, по ее сладким, лишающим сознания поцелуям, даже просто по разговорам с ней. Никогда за всю свою жизнь Эбби ни с кем не испытывала такого, хотя у нее было довольно много мужчин, но ни Джейк Гриффин, ни другие не могли дать ей этого ощущения защищённости и одновременно жгучего желания, какое давала Рейвен. Эта свободолюбивая, уверенная в себе девушка умела так обращаться с Эбби, что та начинала чувствовать себя не просто желанной и невероятно красивой, но и вместе с тем любимой и защищённой от всех житейских невзгод. Эбби уже не могла вспомнить, как оно бывало, когда в юности она приходила после первого свидания с мальчиком и прижимала руки к горящим щекам, задыхаясь от интенсивности зарождающегося чувства, но Рейвен не только напомнила ей, что значит быть влюбленной девчонкой, она сумела зародить в Эбби эту жажду, не испытанную прежде, и сказать, что это пугало женщину значило не сказать ничего. Эбигейл Гриффин: Что ты от меня хочешь? Мы говорили об этом. Рейвен1983: Да, и ты обещала мне свидание! Эбигейл Гриффин: Я сдержала свое обещание. Рейвен1983: Это были не свидания. Я даже не поцеловала тебя, потому что ты вела себя как школьница на экзамене! Эбигейл Гриффин: Ты забываешься… Рейвен1983: По-моему, ты просто опять испугалась. Ладно, я все поняла. Эбби закрыла переписку с Рейвен и положила телефон на стол рядом с миской, в которой она замешивала тесто для своих фирменных печенек в виде черепов, которые всегда пекла на Хэллоуин. Она пыталась игнорировать мерзкое чувство, разливающееся в груди после ответа Рейвен, но никак не могла избавиться от ощущения, что все испортила. Разум говорил Эбби, что она права, потому что, как ни крути, Рейвен ей не подходила (если не считать сумасшедшее желание, которое обе испытывали друг к другу), и отношения с ней (нормальные отношения) привели бы к грандиозному скандалу, потому что, даже несмотря на то, что Кларк сама жила с женщиной (об этом Эбигейл подумает чуть позже, галочка), узнать такую правду о матери ей будет очень тяжело. А уже что говорить о деде, который просто умрет на месте, узнав, что не только его обожаемая внучка пошла по нетрадиционному пути, но и престарелая дочь, умудрившаяся закрутить роман с девчонкой вдвое моложе нее. Эбби со стоном оперлась на столешницу. Черт бы побрал тебя, Рейвен Рейес! Зачем ты вообще появилась? Зачем обняла меня этими своими тонкими и сильными руками, такими ласковыми и уверенными одновременно, зачем окутала запахом свежести и родила столь мощное чувство потребности в ком-то, какое я уже не надеялась испытать! Она остервенело принялась мешать ложкой тесто. А ещё этот визит Кларк и Лексы, который так давно откладывался! Нужно подумать, как это будет, как себя вести, и вообще, что со всем этим делать! Поначалу, когда Эбби узнала об отношениях Кларк и сестры ее бывшего жениха, она была ошарашена, однако ее собственная ситуация с Рейвен была весьма похожа на то, что происходило между Кларк и Лексой, а потому Эбби очень скоро смирилась с тем, что ее дочь лесбиянка, однако объяснить это деду и знакомым оказалось не так просто, как она думала. Отец Эбби был консервативным человеком, и он, конечно, не мог не узнать о том, что обожаемая внучка живёт с другой женщиной, а Кларк не соизволила поговорить с ним лицом к лицу, отделываясь звонками, во время которых она всячески пыталась переводить разговор на что угодно, только не на свои отношения с Лексой. Однако старший Гриффин не взбесился, как предполагала Эбби, он занял совсем другую позицию — сделал вид, что ничего не происходит. Они с Кларк общались на разные темы, обсуждали работу в больнице, погоду, дела деда, но никак не ее семейную жизнь, а когда Эбби однажды вечером попыталась заговорить с отцом о Лексе, тот быстро перевел разговор и ушел в свою комнату, и понятно было, что он решил устраниться от решения этой проблемы, как делают многие старики. Эбби и представить не могла, как отреагирует он на появление Кларк сегодняшним вечером у них в гостях, как будет смотреть на нее и Лексу, зная, что между ними связь, и главное, как будут вести себя Кларк и ее возлюбленная в этой ситуации. А ещё Рейвен с ее детскими обидами! Почему все навалилось сразу и как суметь удержаться на плаву в этой пучине хитросплетений человеческих отношений и страстей? Эбби достала формочки из шкафа и включила духовку. Чем она провинилась перед Рейвен? Она же сходила с ней на свидание! Даже не на одно, а на два, хотя, конечно, свиданием это было не назвать, потому что на первом они просто ужинали, а потом Рейвен подвезла Эбби до дома, однако, как только они оказались сидящими в машине возле крыльца Гриффинов, Эбби вдруг представила себе со стороны, как она выглядит — старая тетка в машине с молодой красивой девушкой. А если бы Рейвен поцеловала ее и это увидел бы кто-то из соседей? Было ещё довольно светло, и две фигуры в машине отчётливо просматривались с улицы. И Эбби всеми силами попыталась избежать поцелуя, она не смотрела на Рейвен и сидела, как на иголках, нервно теребя в руках ручку своей сумки, а потом, когда Рейвен попыталась придвинуться, выскочила из машины, пробормотала «спокойной ночи» и убежала в дом, чувствуя себя до невозможности глупо. Второе свидание было не лучше. Рейвен повела ее в кино, и Эбби даже не смогла смотреть фильм, так она боялась, что девушка обнимет ее при всех или сделает что-то немыслимое, и потому, когда теплые пальцы Рейвен коснулись ее руки, она вздрогнула и принудила себя сидеть спокойно, хотя больше всего на свете ей хотелось убежать. Без сомнения, здоровыми такие отношения назвать было нельзя. Иногда Эбби ловила себя на том, как сильно она завидует Кларк и Лексе, которые живут вместе, открыто, не таясь, спят в одной постели, едят за одним столом, могут касаться друг друга, когда им хочется, и никого не стесняться. Если бы только она могла позволить себе это! Конечно, Эбби благоразумно не думала о том, чем Кларк и Лекса занимаются, оставаясь дома наедине, однако эти мысли закономерно приводили ее к мечтам о Рейвен. Она представляла себе, как вечером Рейвен приходит домой в некую абстрактную квартиру, в которой они живут вместе, сбрасывает свою кожаную куртку, обнажая сильные плечи, от нее пахнет автомастерской и свежим ветром, ее длинные пальцы (господи, Эбби могла бы написать поэму об этих пальцах) выпачканы в машинном масле, и она проходит на кухню, где Эбби готовит ужин, придя со смены из больницы, улыбается, притягивает ее к себе, пачкая одежду Эбби и ее кожу, и целует так, что воздух вышибает из лёгких, а потом прижимает Эбигейл к стойке, и ее тело такое твердое и мягкое одновременно, а ее прикосновения точные и знающие, и тело Эбби превращается в желе под этими ласковыми и сильными руками. А потом, представляла себе Эбби, она со смехом отталкивает от себя Рейвен и говорит, что ей надо помыться, хотя ее с ума сводит запах разгоряченной кожи и машинного масла, и Рейвен знает об этом. И девушка, посмеиваясь, уходит в ванную, а Эбби готовит ужин и ждёт, а потом Рей возвращается, и они занимаются любовью прямо на полу кухни, потому что день был таким долгим, а они так скучали друг по другу. Анализируя свое влечение к Рейвен, Эбби часто задумывалась о том, как она, всю жизнь считавшая себя гетеросексуальной, могла по уши втрескаться не просто в другую женщину, а в лучшую подругу своей дочери, молодую, да ещё к тому же настолько не подходящую ей. Неужели она искала замену мужчинам, которые, как ни крути, успели надоесть ей за то время, что она с ними встречалась? Мужчины возраста Эбби были не просто скучными, они удручали. Во-первых, большинство из них давно уже перестали следить за собой и превратились в не очень опрятных толстяков с пивными животами и проблемами с пищеварением. Также одна половина этих мужчин уже состояла когда-то в браке, да не по одному разу, а значит, познала не только радости семейной жизни, но и ее негативные стороны, и относилась к отношениям с женщинами с известной долей скептицизма и цинизма. Вторая же половина, которая за 50-60 лет ни разу не связала себя узами брака, могла преподнести сюрпризы вроде извращённых постельных привычек или жуткого характера, с которым было невозможно мириться. Да и, откровенно говоря, Эбби с большинством из них было просто скучно. Однажды она приняла приглашение своего коллеги, Маркуса Кейна, хирурга, сходить с ним на ужин, и во время этого ужина, хотя он и был обставлен со всей романтичностью, на которую был способен Кейн, она мечтала, чтобы он скорее закончился. Кейн говорил о политике, о погоде, расспрашивал ее о Кларк, другими словами, вел милую светскую беседу, а Эбби сидела и вспоминала, как Рейвен могла насмешить ее одной фразой, как она умела и подколоть, и выдать нечто неожиданное, и говорить на любые темы, касающиеся не только самой Эбби, но и себя, и как легко текла их беседа, всегда, до того самого случая, когда на прошлое Рождество Рейвен положила руку на ее ладонь, словно пытаясь удержать. Кейн проводил Эбби до дома и поцеловал, но боже, как его губы были не похожи на мягкие губы Рейвен, от него пахло съеденным ужином и выпитым вином, щетина колола ей щеки, а руки были непривычно грубыми. Эбби вспомнила нежные и уверенные руки Рейвен, ее стройное тело, прижатое к своему, и поняла, что Кейн больше ей не позвонит. Слишком вяло она отвечала на поцелуй, любой мужчина, находящийся в здравом уме, распознал бы, что женщина не хочет его целовать и делает это лишь из вежливости. Так и случилось. Отношения с Кейном да и с другими мужчинами перестали волновать Эбби, потому что все ее мысли заняла Рейвен Рейес, которая требовала внимания, но при этом оставалась той же слишком для нее молодой подругой ее дочери, отношения с которой не могли бы перерасти во что-то большее. Это мучило Эбби так сильно, что она, никогда в жизни не склонная к полноте, похудела ещё больше. Джинсы стали спадать с нее, приметы возраста ещё сильнее проступили на лице, и коллеги начали осторожно спрашивать ее о том, как она себя чувствует. Эбби была уверена, что большинство из них решило, будто у нее рак, и горько посмеивалась про себя, думая о том, что бы они сказали, узнав, что причина ее похудения на самом деле заключается в безнадежной влюбленности в подругу ее дочери, с которой у нее не было будущего. Эти тяжёлые мысли, которые Эбби гнала от себя постоянно, стали настолько привычными, что она даже немного смирилась с ними, и лишь настойчивость Рейвен мешала просто жить с ними, смирившись с тем, что счастье ей недоступно. Рейвен никак не могла успокоиться, она писала и звонила, спрашивала, когда они увидятся, говорила открыто о своих чувствах, словно ее вообще не волновало, что Эбби годилась ей в матери, и от этого в душе зарождалось странное противоречивое чувство, сомнение в том, правильно ли Эбби поступает, отвергая ухаживания Рейвен. Рейвен1983: Зачем ты мучаешь меня и себя? Эбби и сама не знала зачем. Действительно, не лучше ли было плюнуть на все, как сделала ее собственная дочь, и просто стать счастливой? Но вопрос в том, будет ли она счастлива с Рейвен? Как воспримет это отец, сослуживцы, знакомые? И разве она сможет смотреть им в глаза, сообщив настолько шокирующее известие? Эбигейл Гриффин: Я ничего не делаю. Рейвен1983: Вот именно. Ты ничего не делаешь. А знаешь, что бы ты могла сделать? Ты могла бы быть сейчас со мной, и я бы целовала каждый дюйм твоего тела, я бы ласкала тебя всю ночь, доводя до лучших оргазмов в твоей жизни, а потом мы бы заказали китайскую еду (я знаю, ты ее любишь), перекусили и опять занялись любовью, а потом заснули бы, и я обнимала бы тебя всю ночь, а утром разбудила бы поцелуем и принесла тебе кофе. Эбби застонала. Ну почему эта девчонка всегда знает, на какие точки надавить, почему она находит слова, от которых замирает сердце, а душа начинает мечтать о несбыточном? Чертова Рейес! Рейвен 1983: И не говори, что не хочешь этого, Эбби, я тебя знаю. Перестань мучить нас, все может быть так, как мы захотим. Эбби не ответила Рейвен. Время приближалось к четырем, и скоро начнут собираться гости (сегодня вечеринка будет для узкого круга, родственники и пара близких друзей), и ей нужно морально подготовиться к приходу не только несносной Рейвен, но и Кларк с Лексой. Она поставила в духовку противень с печеньем, выпрямилась и критически оглядела стол, заставленный закусками. Конфеты для любителей сладости и гадости уже были приготовлены, дом украшен тыквами и искусственной паутиной, и все было как обычно за исключением того, что сегодняшний праздник в корне отличался от всех предыдущих. Эбби вздохнула и вышла из кухни, проверяя телефон. Рейвен, так и не получив ответа на свое последнее сообщение, видимо, угомонилась — это давало Эбби короткую передышку. Она решила подняться наверх и проведать отца, который обычно коротал вечера за газетой или смотрел футбол в кабинете. Телевизора в спальне он не признавал. Дом Гриффинов был маленьким, но уютным. На первом этаже размещалась довольно большая гостиная с мягким диваном и камином и кухня, на втором — три спальни, ванная и кабинет. С тех пор, как Кларк съехала, одна из спален пустовала, и Эбби планировала переделать ее в спортзал или что-то подобное, но потом решила просто оставить как комнату для гостей. В конце концов, возможно, их отношения с Кларк и ее девушкой (Эбби поморщилась при мысли о Лексе как о девушке Кларк) наладятся, и тогда они смогут оставаться на ночь у них в доме. Мысли о Кларк и Лексе закономерно свернули на будущее этих двоих. Если бы Эбби могла задать дочери все интересующие ее вопросы! Например, одним из первых вопросов, возникших после ошеломительной новости о Кларк и Лексе, был вопрос о внуках. Да, Эбби ещё молода для бабушки, но, когда Кларк была помолвлена с Беллами, она предполагала, что вскорости после свадьбы появятся маленькие Хартфорды, и она, Эбби, станет бабушкой. Конечно, это могло произойти не сразу, однако когда-нибудь случилось бы! А что теперь? А если Кларк и Лекса решат пойти по пути этих новомодных веяний (Эбби тайком залезла на один из сайтов, посвященных отношениям ЛГБТ-родителей и их детей и начиталась про трудности принятия факта, что твой сын/дочь теперь не такой, каким/какой ты его/ее себе представляла) и найдут какого-то неизвестного мужика, который даст им сперму, и из этой спермы абсолютно чужого человека появятся на свет дети, которые будут приходиться Эбигейл внуками? И если Кларк не захочет рожать, а родит, например, Лекса, то сможет ли Эбби воспринимать этих детей как родных? Как вообще понять, что правильно, а что нет, в этом странном современном мире? Эбби поднималась по лестнице и думала о том, каким лёгким казался ей мир, когда она была молодой и училась в университете. Тогда она встретила Джейка Гриффина и влюбилась в него, а потом вышла замуж, и в те времена предполагалось, что, если вы женитесь, то должны родить ребенка, и то, что Эбби забеременела в двадцать лет, было абсолютно естественным, и она вспомнила, какими счастливыми они были, она и Джейк, когда родилась Кларк, и как учились ночами при свете настольной лампы, а малышка с голубыми глазами спала в кроватке рядом со столом, на котором были разложены конспекты и учебники, и как оба по очереди подходили к кроватке, если Кларк начинала плакать. А вот теперь Джейк мертв, и жизнь, которая казалась такой устоявшейся, канула в Лету, и осталась только она, Эбби, наедине с тем, что Кларк выросла, стала совсем взрослой и живёт теперь с другой женщиной, а сама она, Эбби, влюблена в ее лучшую подругу, и как совместить то, нормальное, прошлое с таким настоящим? Эбби вздохнула и постучала в дверь комнаты, первой справа от лестницы. — Пап? Можно? — Да, входи, — раздался глубокий голос. Клинт Гриффин сидел за столом с газетой в руках и курил свою обычную вечернюю трубку. Он был весьма крепок для семидесятипятилетнего старика: худощавый, полностью седой, с узким, как и у Эбби лицом, испещренным морщинами. Его голубые глаза (именно они достались Кларк, которая в остальном пошла в отца) искрились хитростью и молодым задором. Дед Кларк много пил, всю жизнь курил трубку, но при этом обожал кататься на лыжах, велосипеде и роликах и делал это при любом удобном случае, повергая в недоумение своих ровесников, которые уже давно коротали время, играя в бридж или просиживая штаны на лавочках в парке. — Пап, ты помнишь, что сегодня Хэллоуин? — Спросила Эбби, забирая со спинки кресла, стоявшего у книжной полки, халат отца, чтобы отправить его в стирку. Мистер Гриффин глянул на дочь поверх очков. — Помню, а что? — Ну, я же говорила тебе, что придет Кларк и… Она замялась. Под испытующим взглядом отца ей было не по себе. — Кларк и сестра Беллами, Лекса. Они придут… вместе… Дед Кларк слегка прищурился и вынул трубку изо рта. Господи, хоть бы ему хватило этого «вместе», подумала Эбби. Ей совсем не улыбалось разъяснять отцу тонкости отношений Кларк и Лексы. — Хорошо, придут и славно, — ответил он, кладя трубку в пепельницу. — Кларк давно уже не появлялась. Эбби с облегчением кивнула и направилась к дверям. — Эбигейл! Отец всегда называл ее только полным именем, игнорируя уменьшительное «Эбби». Однажды она спросила его, почему он не любит это имя, и он сказал, что оно напоминает ему какую-то гусыню, а не женщину. — Да? — Эбби обернулась на пороге. — С тобой все хорошо? На лице отца Эбби прочитала беспокойство, которое было ему не свойственно. Обычно он отшучивался от всего, такая уж у него была манера, и поэтому видеть его таким серьезным было как-то даже необычно. — А почему ты спрашиваешь? — Не знаю, последнее время ты какая-то странная. Эбби засмеялась, фальшиво и неискренне, и махнула рукой, избегая взгляда отца. — Пустяки. Проблемы на работе. И ещё столько дел с этой вечеринкой. Надеюсь, ты нашел пиджак, я тебе его повесила в спальне на дверцу шкафа? Дед Кларк на Хэллоуин всегда наряжался Дракулой, и это тоже была традиция. Эбби требовала от всех, чтобы приходили в костюмах, и единственный, кто мог себе позволить этого не делать, был патриарх семьи, Клинт Гриффин, однако он каждый год упорно надевал черный смокинг с белой рубашкой и галстуком-бабочкой, пудрил лицо, чтобы придать ему мертвенную бледность, вставлял клыки и рисовал капельку крови в уголке рта. Подруги Кларк были в восторге. — Да, нашел, спасибо. Эбби кивнула и вышла из комнаты, чтобы избежать его испытующего взгляда. Сама она в этом году решила нарядиться Снежной Королевой, у нее и платье было припасено соответствующее: из жесткой тафты серебристого цвета, украшенное переливающимися звёздами и прозрачным тюлем, со стоячим высоким воротником и корсетом, выгодно обтягивающим талию, и диадемой, украшенной сверкающими камнями. Надевая его в своей спальне и нанося макияж, Эбби думала о том, что сегодня она и ощущает себя Снежной Королевой — ледяной, холодной, застывшей изнутри. Одинокой.