Ощущение лёгкого удушья

Тихую и спокойную, которую очень даже трудно застать в этом нашумевшом городе, ночь разрывают, словно острым и заранее заточенным ножом, крики сирены. По пустому шоссе несётся какой-то автомобиль с бешеной скоростью так, что даже скамейки, стоящие у дороги, начинают дрожать от страха, что это фура сейчас разнесет здесь что-нибудь. Это с вероятностью практически на все сто процентов. Удивительно, что на улицах совершенно безлюдно, и если бы даже целый город зарос внезапно плодовитыми деревьями, если бы они все стояли в обнимку друг с другом, то все равно яблоку было бы куда упасть. Потому что места здесь дохрена. Складывается впечатление, что этот город — призрак, с которого по легенде в один прекрасный день исчезли все люди, некогда проживавшие в этих убогих домах, что скрываются за яркими и величественными небоскрёбами. Но на самом деле причина их исчезновения ясна даже ребёнку, только если по воскресеньям он шляется в этих бараках, только если он живёт в Сеуле. Нет, это не экологическая проблема с промышленностью, не массовое заражение неизлечимой болезнью, не кибер атаки, не взрыв местной авто-электростанции, даже не вознесение в судный день, что зовётся Армагедоном, и это не инопланетные жители похитили их с этих домов. На самом деле, сеулцы настолько взволнованы и до судорог в жилах зашуганны недавними событиями, что каждый, у кого есть ум, боится вдруг на секунду покинуть родной дом ночью. Даже дышать ночью нельзя. Хоть умри. Ночью ты должен быть мертвым. Но не все могут быть мёртвыми, когда тебе так сильно хочется жить, когда ты, только зайдя в квартиру, если это можно так назвать, вдруг теряешь кислород, задыхаешься не понятно от чего и, не осознавая, что с тобой происходит, резко летишь лицом на холодный бетонный пол. Ты отключаешься и уже не можешь помочь себе сам. Последние звуки, которые дарит тебе этот мир — это звуки сирены машины скорой помощи, а далее невыносимое пищание кардио-аппарата, сообщающее о том, что тебя теряют. Врачи не могут справится, операция затягивается, а время поджимает. У хирурга весь лоб от пота мокрый, и стоящий рядом фельдшер еле успевает протирать его спиртовой салфеткой. Тебя теряют. Ты становишься все более и более прозрачным. И сил вести борьбу дальше — нет. Как и смысла на дальнейшее существование. А все потому, что наш пациент уверен, что за дверью этой крохотной операционной никого нет. Там пустые коридоры, ни единой души. Никому до его смерти нет дела. В принципе такое кажется ему знакомым — подобное чувство он испытал, как только появился на свет. Ему сразу же заявили, что он не нужный и впредь, как говорит отец, следует покупать более качественные презервативы. И смерть не кажется такой уж далёкой.

***

Омега, лежащий сейчас на операционном столе в шаге от рая, потому что через все круги ада, горящие котлы и огонии он уже прошёл. Смерть — избавление. Смерть — спасение. Жить дальше невозможно, и это событие для него стало лучшим подарком в этот день. Да, смерть — это то, что следовало бы дарить каждому человеку на его девятнадцатилетие. — Разряд! — кричит вдруг земной голос, и умирающий отчётливо слышит этот крик. Он не может понять, неужели это ещё не все? Смерть же вроде как… Не успевает он додумать, как снова чувствует свой покрытый синяками позвоночник, избитые в кровь костяшки, невыносимую головную боль и как по всему больному телу пробегает ток, нарочно задевая все незажившие раны и ссадины. Он будто раскладывает его на кости, выворачивает на изнанку, встает вместо гипкого хрящика в суставах и играет с телом, как ему вздумается. Человек, как марионетка, водимая нитями кукловода, дёргается, выгибая спину. Но возвращаться в свою безумную жизнь человеку не хочется, и поэтому он хватается покрепче руками за только что увиденный удивительный мир и со всех сил старается не отпускать его, чего бы ему это не стоило. — Разряд!!! — он все яснее слышет этот рявкнувший голос. Думает, что у него дежавю, что слово разряд только что произносили, что только что по его телу уже проводили ток, что он уже был электролитом. Но это не помогло, человек как лежал, так и лежит. «Оставьте меня!» — кричит он где-то глубоко за кромками реальности, но его не слышат. Даже если и слышат, то не слушают тоже. Хирург снова берет две металлические пластинки, предварительно наэлекризовав их друг другом и на счёт три прикладывает к груди лежащего, видимо будущего, трупа. Ещё разряд, и тому кажется, что все добрые двести двадцать ударили так сильно, что это сравнится с тем, как будучи ребёнком он получил жёсткую пощёчину от пьяного отца. А когда он очнулся, то уже не чувствовал своего тела, хотя боль от него никогда не уходила. Электроны не могут не действовать, человек, что таится там внутри уже кричит с просьбой помиловать, позволить остаться в другом мире, говорит, что не вынесет, бьётся и все никак не может смириться с судьбой, а она писсец как любит укрощать непослушных диких зверей. В ответ на все моления о пощаде, прошения о помощи, он чувствует, как чья-то странная рука касается его запястья, отрывая от последнего якоря счастливой жизни. В глазах загорается надежда, что этот ангел услышал его и сжалился, его сердце полно искренней веры, что сейчас ему дадут одежду и накормят, подарят нимг и белоснежные крылья, вот только на лице святого ни капли света. Он с ухмылкой смотрит на потерянные глаза и ни о чем не сожалея расслабляет руку, кидая жалкую хрупкую душу обратно в бездну, из которой она, черт знает как, чуть не выбралась. Даже в раю ей места нет. Ты опять летишь к чертям… Хрупкая душа летит с невероятной скоростью вниз в бездну. Она думает, как было бы хорошо именно сейчас потерять сознание, чтобы не чувствовать разбитый череп и покрошенный в прах позвоночник. Некого уже умолять и просить, поэтому не просит, поэтому не умоляет. Бесконечное дно хочет испытать невероятно крепкие объятия с этим человеком, поэтому притягивает его все ближе и ближе. — Ты разобьешься… — шепчет себе перед второй смертью омега. Собирать себя по кусочкам, разориться на клей, чтобы собрать все осколки разбитого сердца, чтобы снова жить. Сосуд из него, конечно, убогий и никому не нужный. Из него никто никогда не захочет пить, поэтому, единственное, что остаётся делать — сидеть на одной полке с другой, более значимымой для жизни посудой. Его даже вернули обратно на свою полку, после того, как он увидел огромный белый шкаф, внутри которого хотелось бы жить вечно. А жить там — было последней мечтой этого фарфора, этой куклы. Три… Два… Один… Он уже кончиком носа коснулся земли, обнюхал её, вгляделся в каждый градиент, каждую неровность, волосами дотронулся до травы. Но момент навечно не растянулся. Мгновенье спустя наступает полная темнота, это смерть в раю, это второе дыхание на Земле.

***

Он открывает глаза и перед ними все та же знакомая картина. Сейчас это помещение, точнее уже знакомая комната, из которой надо найти выход. Четыре стены, одна дверь. Года меняются, а загадка остаётся все той же. — Вы находитесь в критическом состоянии, — говорит из неоткуда-то собственный голос, — найдите выход и тогда вы сможете прийти в себя. Эти слова он слышал двести тысяч раз, и, конечно, уже знает, что чтобы выбраться, надо идти вперёд к противной стене. Прислушаться к ней, прижавшись ухом, и, заметив, малейшие голоса из внешнего мира, слабенько толкнуть. Там будет свет, а потом человек оказывается в незнакомом месте реального мира, не понимая как он туда попал. Практически все сразу же забывают, как они кричали взаперти четырёх стен, как, словно из преисподни, вопили о пощаде. Они бились, надеясь, что найдут выход, что их услышат, искали потайные лазейки. Но всего-то надо было пойти вперёд, забыть, что случилось и открыть дверь. Но только сейчас, несмотря на то, что комната ничуть не изменилась, как часто он бы сюда не попадал и голос все тот же, говорит всё те же слова. Он знает, что надо делать, чтобы выбраться. Но, на какой черт, ему выбираться?! Сев на холодный чёрный пол, парень прижимает свои колени к груди и опускает на них свою голову. Он здесь один и пока что не спешит возвращаться в себя. Хочется хотя бы раз в жизни пожить без боли, одну-две минуты быть совершенно одиноким. Не то, чтобы у него кто-то есть из знакомых, просто в последнее время его окружают совсем не те люди, с которыми хотелось бы быть. Они прилюдно его унижают, стебятся, порой где-то даже нарушают границу допустимых для этого легкоранимого парня шуток, заставляя его сердце трещать по недавно наложанным швам. Но часто они не ведут с ним себя так. Обычно, даже не обменявшись с ним парой фраз, будь-то омеги или альфы, хватают парня за плечи и с силой тащат в тихое место. Как бы он не сопротивлялся, не кричал, не пытался укусить, не пинал их по коленям, не отдергивал к себе руки, все это начиналось со звонкой пощечины. Сначала от одного, потом от второго, от третьего, четвёртого… да от всех, кто там находился. Его, словно рюкзак, кидали на землю и с невероятной ненавистью в глазах, переливающейся в психопатную радость, с чувством не подходящей здесь и сейчас эйфории один за другим начинали его пинать. И он снова и снова оказывался здесь. В комнате, где нет боли, откуда надо найти выход. Неприятные воспоминания заставляют парня встать на ноги и поднять свой взгляд на стену впереди. Оставаться здесь становится мучением, и он решительно идёт до упора к стене. Толкает её, и тут же рефлекторно закрывает глаза, хотя яркий свет начинает ослеплять только спустя несколько секунд. Пройдя пару шагов, парень ощущается в другом месте…

***

Вечную тишину прерывает чей-то звонкий голос, он реально режет слух, от него становится неприятно, пациент морщится, услышав его, потому что все сказанное он произносит с искренней, конечно, но до глубины раздражающей улыбкой. — Ох, я смотрю вы пришли в себя! Мы ждали этого два дня, уже хотели отключить вас от аппарата, а вы продержались. Молодец. Парень не спешит открывать свои глаза, потому что свет тут же, словно копьями, разрежет их, чтобы захлопуть эти два кусочка неба. Чтобы первое, что встретил этот человек в этом мире стала бесконечная темнота. Это как напоминание о его предначертанной судьбы. Ты обязан родиться и умереть в кромешной тьме Но даже так он все равно знает, что лежит в белой пижаме на реанимационной койке, знает, что возле этой палаты обычно мечутся туда — сюда все врачи в этой больнице, знает, что на этой кровате умерло не один десяток человек, и что его врач-смотритель теперь будет следить за ним двадцать четыре на семь, что капельницу не снимут, а будут менять, день за днем вскрывая вены. Все это он знает, потому что уже много раз находился здесь. И не раз, знает он, ещё сюда вернётся. Всем своим видом он показывает, что спит, что его здесь нет. Ему нужна тишина и покой, хочется заснуть, чтобы хотя бы не чувствовать физической боли. Эту покрытую синяками спину, разодранные в кровь коленки и локти, множество горизонтальных разрезов на запястьях, как напоминание о недавном наслаждении, усеянную шрамами грудь, жгучую полоску, обвиващую шею, являющейся очередной попыткой суицида. До сих пор кажется, что эта верёвка так и не порвалась в тот раз, а всё продолжает лежать на его ключницах. Она никогда не исчезнет с его плеч, никогда не облегчит его путь, потому что будет спокойно лежать и ждать, она будет ждать, когда можно будет совершить предназначенное. Однако несмотря на его измученный вид, жалкое лицо и напряжённые брови, сидящий рядом смотритель тароторит и тароторит без конца. Его невозможно заткнуть, этот голос начинает все больше и больше раздражать. Его улыбка, а пациент уверен, что он улыбается, бесит уже с такой силой, что, кажется, будто он встанет сейчас с кровати и со всеми своими смертельными болячками пойдёт домой. Это невыносимо. — Мы вот все гадаем, как вас зовут. Знаете, вам очень подходит имя Натаниэль, хотя все мои коллеги уверены, что у вас другое имя. Например, вы же омега, вам предлагали имя Луи. Я смеялся над этим весь день. Я поставил на имя Нат двадцать баксов, так что, надеюсь, вы не высмеете меня перед ними. Я уверен, что вы сейчас меня слышите. Меня попросили говорить с вами все время, чтобы вы не чувствовали себя слишком одиноким. Парень не выдерживает и, сделав глубокий вдох, решает открыть свои глаза. Свет уже не режет глаз, он хмурит свои брови и дарит смотрящему самую злую и несчастную моську на всей земле. Он смотрит ему прямо в лицо, стараясь насквозь просверлить отверстие в его глазных яблоках, чтобы только он заткнулся. — СокДжин… — с трудом выговаривает он, произнося это нечеловеческим голосом. Он ничуть не дивится этому ледяному, пронизывающему до костей, голосу с глубоким хрипом, хотя он впервые произносит им какие-либо слова. Почувствовав, как жуткий холод пробежал по спине, за руку ведя с собой табун бешеных мурашек, смотрящий резко отвёл свой взгляд от холодных синих глаз, что врывались по самую кромку, по самое содержание, по самый горизонт, они тут же летели вниз, на дно каждой пары, насколько бы глубокой она не была и прочесывал душу людей. Одной секунды хватало этому больному, чтобы вывернуть наизнанку сердце человека и наперёд знать, какой он по натуре. Вот и сейчас, он понимает, что доверять этому бете нет смысла, как и всем остальным в принципе. — Это имя будет висеть в списке умерших на сегодня, если вы не заткнётесь. Бета от удивления открыл рот, похлопал своими ресницами, и, не зная, что ему сказать, все — таки вышел из палаты больного, на последок кинув что-то вроде «ладно». Он попросил никого из своих коллег не заходить в эту палату, боясь, что пациент, как и все, кто раньше находились здесь, скончается. Ведь и голос у него был какой-то дьявольский, пропитанный злостью и ненавистью ко всем окружающим. И сколько боли было в том лице и глазах, что даже сложно представить, как он выглядел, если бы обезболивающее не подействовало на него. С трудом было ему находиться рядом. Поэтому больше посещать этого черта не хотелось. «Пусть лучше сдохнет» — подумал врач, напоследок вспоминая парня. И он принял решение никого не подпускать и самому не заходить в палату номер 69.

***

На последний день, после выписки СокДжин получил свои личные вещи и собирался уже покинуть комнату, как в неё спустя две недели после первой встречи зашёл смотритель. Он кинул на кровать папку и тут же, ничего не говоря, вышел вон. Наверняка, он даже задержал дыхание перед тем, как зайти. До судорог в суставах ему было тяжко проходить мимо этой палаты, что там говорит о том, чтобы зайти внутрь, наблюдать за человеком. Здесь как будто ощущалось присутствие всех умерших больных, их души, крики перед смертью, гримасы, что не покинут своего зрителя до конца его дней, их лица будут являться доктору во всех снах, несмотря на то, что он никогда их не видел. Но СокДжину почему-то кажется, что это вполне комфортное место, он ни разу не замечал сползающих на плинтуса вязких и темных, как горячая смола, теней. Никогда не казалось, что здесь на градуса четыре жарче, чем во всей больнице. А детские рисунки и тёмные отпечатки рук на стенах не заставляли его сердце бегать с одной пятки на другую. Даже окно, над котором висел и каждую ночь угрожающе скрипел фонарь, не заставлял его дыхание участиться, а лицо ещё более побледнеть. Он знал, что в папке его диагноз Знал, что там причина его оборвавшейся, а потом снова вернувшейся жизни. Джину стало по барабану, все равно, насрать он хотел, что там написали эти недо-врачи. Там не напишут чего-нибудь нового. Всё пишут одно и то же. Но несмотря на то, что содержание этой «книги» он помнит наизусть, он все же берет её в руки и, наконец, выходит из палаты, выделив для себя, что сегодня точно случится что-то новое. Он знает, что это будет перемена или важное событие, однако в последнее время все, что с ним случается обычно становится чем-то неприятным, чем-то, что хотелось бы вычеркнуть из своей памяти. И сколько бы он не бегал, он отлично и совершенно знает свою судьбу, если она даёт тебе страх, то она и сделает все, чтобы этот кошмар воплотился в твоей жизни. От неё не спрятаться, с нею можно только бороться. Вот и сейчас он берет холодную ручку от двери и, дергая её вниз, не торопясь, открывает дверь. Он равномерно дышит, хотя страх не оставляет его. В сердце затаилась мысль, что не стоит пока выходить с больницы, что на улицах Сеула небезопасно сейчас. Внутри груди мутнеет некий шар, он отравляет кровь своими предчувствиями, перекрашивая её в холодный темносиний, и интуиция тоже вставляет свои пять копеек, от чего кровь мало-помалому начинает закипать, а хладнокровие уходит на второй план. Оборачивась назад, Джин убеждает себя, что сзади никого нет, что у него параноя. Это чувство похоже на инстинкт самосохранения, он не знает, что если прозвучит хоть малейший шорох, даже если он сам незаметно прошмыгнет хромой ногой, то тело само понесётся прочь с этого места. Он спускается вниз осторожно, но быстро и останавливается возле приёмной у входа. Милый омега протягивает ему руку и, скрывая свои разбитые костяшки под длинными рукавами толстовки, Джин судорожно, однако стараясь сделать это быстро, вытягивает у него ручку. Он подаёт ему некоторые бумаги и что-то объясняет. — Я знаю, как заполнять. — холодно кидает Джин, несмотря ему в глаза, хоть и уверен, что парень одарил его пренебрежительным взглядом. Ему надо скорее заполнить, выйти из этой больницы, не видеть эти белые, сводящие с ума, халаты, не слышать этого запаха новых резиновых перчаток, от которого неосознанно выгибается спина и шея, а ноги тут же выпрямляются, как штыки, этот запах похож на приёмную у зубного. Его уже давно никто не пристегивает к креслу, кожанными ремнями, не сжимает его челюсть, мня своими грубыми пальцами нежные детские щеки, чтобы просто открыть ему рот, никто не крошит зубы, заметив в них малейшую точку, похожую на зловеще неприятный кариес. Но в каждом, даже в самом приятном и искреннем, даже в том, кто спас ему и многим тясячам людям жизнь, даже если бы у него был лучший друг, и он был бы врачом, Джин бы все равно ненавидел его всем сердцем и до глубины души желал бы ему долгой и мучительной смерти. Но он отгоняет от себя эти бессмысленные рассуждения о лучших друзьях, уверяя себя, что они пока ещё не родились и, ненарочно покрывая место для росписи точками, дрожащими пальцами, он кривым почерком, как курица лапой, положив тетрадку на коленку, выводит свою имя, фамилию и роспись. Омега напротив натягивает улыбку и забирает у него документы, щуря глаза, он пытается понять, что написал этот светловолосый симпатичный парень, однако разглядеть в его каракулях «Сок Сокджин» ему не удаётся, даже напрягая каждую клеточку своего мозга. С головной болью он откладывает бумаги подальше и прощается с пациентом. — Приходите ещё! — выкрикивает он. И только Джин понимает, какую глупость только что ляпнул этот молодой человек. — Не дай бог, конечно, — говорит он сам себе, но потом с грустной улыбкой уже выйдя на улицу, опускает голову, — но куда я денусь…

***

Осенний ледяной ветер тут же врывается в его шею и находит путь вниз по спине, не забывая посетить локти, грудь и даже спуститься к коленям. Маленькая, совсем не ощутимая дрожь пробегает по его телу, но это скорее всего из-за плохого предчувствия, а не из-за девятиградусной погоды на улице и его потёртой курточки. Не думая ни о чем, он спускается по лестнице, тут же оглядываясь по сторонам. Ничего подозрительного, после этого он ускоряет шаг и решает сменить сегодня свой маршрут. Придётся проходить по оживленным безопасным улицам, чтобы добраться до дома целым и невредимым, однако это будет трудно, учитывая то, в каком криминальном районе он живёт. Сокджин никогда не хотел жить так, в среднем здесь, на каждом квартале района раз в неделю убивают ребёнка. Он опасается этого, но, увы, в связи с неблагополучием этой территории, жилье тут можно купить почти даром, что является однозначным плюсом для одинокого парня, у которого ещё молоко на губах не обсохло, а приходится выбирать — учиться дальше, или же устроиться на работу. Джину тяжело сейчас идти. Приходится много времени ковылять по неизвестным улицам этого огромного города, чувствует себя безопасно, да, вот только очень холодно. «Как бы не пришлось потом расстрачиваться на лекарства» — думает себе он, хмуря брови. Хотя кого он обманывает? — Даже если его положут с острым бронхитом или тяжёлой пневманией, даже если это будет смертельно, он все равно и вона не потратит даже на пиницилин. И не из жадности, а по другой причине. Деньги надо экономить, говорил он, на всём. Его голову посещают самые страшные мысли, что могло сейчас случится дома за время его отсутствия. Вдруг туда прорвались воры или грабители? Кто вызвал для него скорую? Дверь осталась же открытой. Ключи, скорее всего, сперли. И продукты, что он купил на остаток зарплаты, которые так и остались валяться на полу после его отключки, всё испортилось… Ускоряет шаг. Выходит с проходных улиц, на спальные районы. Проносится мимо каждого квартала, мимо каждой двери, мимо каждой машины. И уже не замечает подозрительных шагов сзади, не видит протягивающие тени за своей спиной, чей-то то ли кашель, то ли чих. Ему как будто закрыли глаза, он думает о своём и при этом не видит очевидных вещей. Его предчувствие его не обмануло, за Джином следят. Следят с того самого момента, как на улице раздался вой сирен, кто-то ждал две недели, чтобы увидеть его. Его кошмар постепенно становится реальностью, вот только он не обращает на это внимания. Не может обратить, мысли не здесь, не с ним. Как в тумане. Его мозгу наплевать на каждый звук. Хотя, нет. Это чувство просто стало немного меньше, чем страх за дом. Еще с далека он видит открытую дверь своего дома, и это заставляет его ноги неосознанно не просто быстро идти, прибавить шаг, чуточку быстрее, а скорее нестись, как сумасшедший, сорвавшийся с цепей, пес, увидевший чертовски раздражающую кошку. Он готов сожрать её, как зверь, со всей её шерстью и коготочками, чтобы не оставить ничего до последнего усика. Чтобы просто быть спокойным за свой дом. Вам потребуется ещё немного времени, чтобы понять, что в нем такого важного. 10 км/час? 20 км/час? Может быть 30 км/час? А кто его знает… Джин в жизни своей ещё так быстро не бежал, он потерял контроль из-за своего страха. Потерял контроль, потерял лицо, потерял глаза… Но как только он остановился у открытой двери, в голову пришла мысль, что лучше бы ему не заходить. Она задерживает его на пару секунд. Дыхание раздирает в клочья его грудную клетку и, не смотря на состояние, крошит его ребра в порошок. Сердце начинает отравлять вены, он весь бледнеет, как сахар, но если прямо сейчас, думает он, вскрыть ему вены, то оттуда хлынет черно-синяя кровь. Он уже не раз проверял это. Не заходи туда, Сокджин… Не иди… Прошу, я не вынесу этого снова… Джин, умоляю… Внутренний голос, на взгляд парня, кажется таким жалким и наивным. Он знает, что его глаза мимо этой картины не пройдут, знает, что будет рыдать, если зайдёт туда, если откроет дверь, знает, что не вынесет этого снова… Его разрывает на два я. Одно просит убежать отсюда навсегда, стать другим человеком, начать новую жизнь, забыть этот день, как ни в чем не бывало, лишь бы не заходить внутрь. А другая говорит, что если ты здесь и сейчас зайдёшь, тогда, ты будешь либо до безумия счастлив, либо убитым от горя. Выходит один к четырём. Шанс не пожалеть один к четырём. «Двадцати пяти процентов достаточно», — говорит он себе. Затем он делает глубокий вдох, настолько глубокий, что у него перед глазами появляется кусочек падающих звезд, космической пыли, молочных галлактик и фиолетового тумана. Тело охватывает дрожь, по лбу медленно стекает к шее ледяная капля пота. Джин сжимает покрепче кулаки, чтобы, не знает перед кем, не показывать своих трясущихся от страха рук и, удерживаясь за стену, заходит внутрь. В коридоре темно, но даже здесь можно разглядеть «руку человека». Его встречает ужасный беспорядок, перевернутая мебель, что он с трудом заработал, разбитое зеркало, в которое он обожал когда-то смотреть, и на полу, учуявь свежий ещё запах сладкого ржавого металла, затмевающий аромат какого-то омеги, проживающего здесь недавно, протянулась тоненькая ярко-красная ленточка. Она похожа на послание, написанное азбукой морзе, вся обрывистая, не складная, где-то больше, где-то меньше. Весь пол усыпан этими пятнами, и смотря дальше, Джин понимает, что это не послание, не упавшая случайно ленточка, не рисунок, не разлитая вода, а самая настоящая человеческая кровь. Кровь. Родная. Кровь. Ему предоставляется минута, чтобы подумать. Но в глазах что-то уже резко помутнело, голова тяжело закружилась, живот тут же скрутило в узел, а к горлу прикатил противный до дрожи комок. Джин упал на колени, потому что ноги перестали его держать, он более отчётливо увидел капельки. Его бы тут же стошнило, да нечем. Он сегодня ещё ничего не ел. Спустя несколько секунд, на его спину, как будто облили кипяток. В глаза то ли соринка попала, то ли бревно — они покраснели и тут же опухли, как только хлынули слезы. Сбитое прерывистое дыхание было настолько громким, что даже его преследователь слышал каждый вдох и выдох Джина, стоя в тени. Мысли унесли парня в другую реальность, где нет смысла существовать дальше. Его сердце разрывается в клочья. Он сам слышит, как трещит по швам его кожа, это слишком глубокая рана может стать смертельной для него. Каждый бешеный удар — последний, он это чувствует. Но даже на последнем своём вздохе, даже перед тем, как закончить свое существование, он находит в себе силы встать. Колени безудержно дрожат, еле несут его тело, поэтому он опирается на стены, чтобы сделать пару шагов, не свалившись лицом на окровавленный пол. Он идёт туда, куда ведёт его алая нить. Медленно по коридору и, почти упав, заходит в детскую… — Ч-чимЧим… — судорожным голосом подзывает к себе. И в этом голосе, кажется, есть два бесконечных океана. Океан тепла и океан боли. В его горле в гормонии слились эти два совершенно разные чувства, которые отражают всю его жизнь, уже девятнадцать лет. Хотя надо отметить, что сейчас боли было намного больше… Он открывает глаза, и дико удивляется. В комнате трупа нет. Подбегает к кровати и, словно психопат, сдергивает одеяло. Под ним никого нет. Запах омеги исчез из этого дома. Как же так? Где ЧимЧим? Чья это кровь? Что здесь произошло? Где ЧимЧим? Он жив? Где он? Что здесь произошло? Когда? Как же так? Чья это кровь? Где ЧимЧим? Ещё одна мысль, думает Джин, и он потеряет сознание. Он и сейчас готов упасть. Упасть и заснуть, прийти в свою тёмную комнату, посидеть в одиночестве. Выйти спустя пару дней и скорее увидеть Чимина. Понять, что все произошедшее — сон. Не явь, такого просто не может быть. Это просто не возможно. Чимин — это не просто человек, это смысл существования Джина. Единственная причина, по которой он ещё не сбросился со скалы, хотя попытки суицида у него были. Нет, думал он в последнюю секунду, суицид — не выход. У него есть младший брат и умереть — значит оставить его… Чимин ещё слишком мал, чтобы жить самостоятельно, Джин не может так поступить, он не может так просто уйти. А вот Чимин? Неужели Чимина больше нет? Он его бросил? Где ЧимЧим? Джин не хочет думать дальше, он знает, что если нет Чимина — тогда нет Джина. Надо б-быть рядом… Он хочет взять грязный осколок стекла с залитого кровью пола, возможно, будет больнее, чем раньше. Но это не главное. Надо быть с Чимином, где бы он не был. Надо брата поддержать, хоть в раю, хоть в аду. Надо быть рядом. Он хватает кусок разбитого зеркала, чтобы в последний раз взглянуть на свое лицо. С таким лицом, думает он, люди умирают… И последние секунды он только и смотрит на стекло, на пальцах уже есть свежие порезы, поэтому оно заливается краской, в нем уже почти ничего нельзя разглядеть. Джин поднимает его к лунному свету напоследок и задерживает дыхание. Взглянув для чего-то наверх, он ужасается и тут же кидает зеркало на пол. Он видит в отражении чью-то фигуру. Только сейчас он замечает странного человека сзади. Понятия не имеет, кто это. Возможно, это смерть пришла за ним, но парень и подумать не мог, что она такая пугающая и ужасающая. Ничего страшнее в своей жизни он не видел, даже вскрытое тело человека, кажется более уютным, чем этот силуэт. Эта фигура преследовала его целый день, ходила за ним по пятам, тихо шаг за шагом шла за его спиной. Как Джин мог этого не заметить? Тишину прерывает звуки разбытх осколков, то что парень выбросил, а ведь это могло ему помочь. Он сейчас только понимает, насколько беспомощен. Сидя на полу, он глазами ищет ещё зеркал, дыхание начинает сдирать кожу на теле, оно кипятит его кровь, волосы становятся дыбом от страха, по рукам пробегает жёсткий ток… Нет, Джин не сдастся. Он будет бороться, пока ещё жив. Как, видимо, и его соперник. Постояв у косяков дверей некоторое время, фигура решила выйти из зоны комфорта и медленно малыми, но тяжёлыми шашками стала приближаться к сидящему у кровати парню, у которого глаза от ужаса сверкают. Но на самом деле это его спасение — это отражение кусочков. Они лежат с лева. Он брасается к ним, словно зверь бросается на добычу и хватает самый большой кусок, чтобы причинить максимальную боль. Оборачивась он уже видит лицо фигуры перед собой и с ужасом выкрикивает. — НЕ ПОДХОДИ! ЗАРЕЖУ!!! Но фигура его не слушает, она приближается, и пока Джин остаётся в шоке, хватает его за запястье, омега тут же понимает, что на его хрупкое тело посягнул настоящий крупный альфа. Парень чувствует невероятную боль, кажется, незнакомец хочет в порошок стереть его руку. Все вены и капилляры сжимаются и начинают взбухать. Ещё чуть-чуть, ещё несколько секунд, и они точно лопнут. Пальцы синеют буквально в две секунды. Он, не задумываясь, подбирает осколок другой рукой, и, замахнувшись, вводит его в плечо соперника. Оттуда сразу же фантаном бьет тёплая кровь. Глубокая рана. И запястье свободно. — Ты, сука, ответишь за это!!! — орёт на весь дом раненый. Пока он, скорчившись от боли, теряет время, Джин предпринимает попытку убежать. Он быстро, как пуля, встаёт и босиком пробегает по коридору, думает, что спасение уже рядом, стоит только выйти из этого дома. Ему абсолютно все равно, что, возможно, рана, что сделал он, для человека может оказаться смертельной, человек может потерять очень много крови, надо всего лишь убежать. Но стоит ему выйти с коридора и, впопыхах отворить входную дверь, как он мгновенно падает обратно за порог дома, врезавшись в кого-то. Получив хорошенький удар по затылку от родного косяка, Джин уже не может подняться. Но чувствует, как его поднимают за воротник. Чья-то сильная рука поднимает его над землёй, и он не может вырваться, как бы не бился. Он старается пнуть его ногой откусить его руку, или же постучать кулаками по локтями, до последних сил борется за себя, вот только это все становится бестолковым. Слабее становится только Джин. Он не может уже дышать, кислорода становится все меньше и меньше. А сжимающий его горло, ещё один альфа, будто получает удовольствие от того, как этот слабый омега пытается вырваться, к тому же он настолько глуп, что не знает с кем связался. Он любит эту картину, ждёт её продолжения, её конца, вот только нельзя. Босс велел доставить этого ублюдка живым. Мужчина ослабляет хватку, и Джин сразу уже валится на колени, как мертвый на землю, без каких-либо попыток встать. Лишь благодаря тому, что сильная рука сжимает прядь его волос на макушке, он до сих пор не лежит на бетонном полу, а еле как, но сидит. Недокукловод держит Джина, как на крючке и лишь благодаря его мягким волосам, он ещё не разбил себе затылок. На мгновение замирает. Становится бездвижным. Становится мёртвым, чтобы услышать его дыхание. Страх пробегает по спине, он ощущает холод. Убил? Сердца стук… Нет, не убил. Он слышит прерывистое дыхание парня и тут же забывает про все. Уверенность будто снова течёт в его жилах. Позабыв, про страх, он встаёт и, не задумываясь о последствиях, тут же бежит в машину. В голове даже не блещут мысли о том, что пальцы все ещё держат в кулаке эту пушистую прядь белоснежных волос. Джин изгибается, не понимая, что происходит, пытается подняться выше головы, но не может, пытается дёрнуться в сторону, резкая боль. Любое движение не в его пользу. Единственное, что остаётся, чтобы не допустить себе слез — встать ближе. Чем ближе к руке, тем меньше страданий. Согнувшись попалам, высокий, казалось, парень, следует за своим маньяком, он не может перечить сейчас. Поэтому следует каждому шагу, лишь бы сейчас его не дёрнули. Джин чувствует, как его колени оставляют по частям свою кожу на асфальте, чувствует боль. Боль на ногах, на шее, на спине, на затылке. Она пропитала его собой, и парень, как тряпка, от которой не осталось плоти, не осталось ничего, кроме воды, что течёт внутри. Избавится бы от неё и тогда, может быть, он смог бы стать сильнее. Но она не отходит ни на шаг. Если боль — это вода, а человек — губка, тогда Джин всю свою жизнь покоится на дне океана, сжимается под тяжестью тонн и с каждым днем теряет свои нити… Блондин, чьи волосы давно приобрели клубничный оттенок, чувствует свою кровь. Он не видит, но знает, куда попадает каждая капля. На камнях, на обуви, на машине, на руках захватчика, везде его частички. Хватается за все клеточки своего тела, чтобы только не умереть, нет только не сейчас! Сейчас надо жить. Если вдруг Чимин жив? Что тогда остаётся?