Predestined

О волках Хосок знал немало, но что из этого правда — не ясно. В последние десять лет все поутихло, в новостях стало появляться меньше новостей об убийствах, пропаже людей, пока не дали официальное объявление. Законом урегулированы отношения с ликанами, волками, что столетиями прятались среди людей, пожирая плоть, чтобы выжить. Но каким путем достигли договоренности известно лишь узкому кругу, вершине. Ходят слухи, что волкам скармливают мертвечину прямо из морга, если тело не смогли опознать родственники или вовсе за трупом обрываются связи. Люди перестали бояться выходить ночами на улицу, нормализовалась социальная жизнь, а ликаны словно канули в небытие. Многие не верили в то, что они вообще существуют, хотя столкновения между волками и людьми были подкреплены неоспоримыми доказательствами. Однако, меры предосторожности соблюдал каждый без исключений. К запаху волчьего аконита привыкнуть легко: кисло-сладкий, немного приторный и с древесными нотками. Дед рассказывал, что видел ликана своими глазами, видел, как тот разодрал на потроха стадо козлов, словно переламывая тонкую травинку, выдирал рога и когтями вспарывал брюхо, выжрал сердца и легкие. А вот когда развесил по ферме волчий аконит, так лихо больше не возвращалось, хотя могло пресытиться. Как бы то ни было, но Хосок действительно опасался, хоть дед и был слегка не в своем уме, а может и умалишенным стал от жуткой картины. В двадцать восемь лет несолидно бояться каких-то мифических существ, но осторожность не будет лишней. Работал Чон в хорошей компании и занимался социальными исследованиями для разработки компьютерных игр. Не нуждался ни в чем и вел вполне достойный образ жизни, подкрепляя здоровье витаминными коктейлями, бегом по утрам и спортзалом по вечерам. Все двигалось ровно, как прописано в учебниках, пока система не дала осечку. Первая волна прошла близко к полуночи, когда Хосок возвращался домой незнакомой дорогой, заткнув уши наушниками. Вечер выдался ветреный и прохладный, мышцы гудели от напряжения, все еще бросало в пот от физических нагрузок. Ветер трепал влажные после душа волосы, теребил свободные спортивки и футболку. Вой Хосок не услышал, продолжая шагать вдоль высаженных в парковой зоне кустов и тихо напевал под нос мелодию, пока не оступился, приземлившись руками на асфальт. Ладони разбиты в кровь, усыпаны мелкими камушками и песчинками, — печёт. Телефон нашелся в осколках разбившегося экрана. Чон перекатился на задницу и дул на ладони, пока не додумался достать бутылку воды из рюкзака и смыть грязь. Толчок в грудь прилетает внезапно и боль в затылке просыпается незамедлительно, отдаваясь пульсацией в ушах, а затем сдавило грудную клетку и дышать стало невыносимо тяжело. — Не играй с едой, — сквозь шум в ушах слышен высокий мужской голос, и Хосок прилагает немалые усилия, чтобы разлепить глаза. Сначала подумалось, что его пытаются ограбить, пока он не перевел взгляд с массивного ботинка вверх и не увидел глаза сияющие желтым в комплекте с жутким оскалом. — Я только начал, Тэ, — с усмешкой ему отвечают и резким рывком поднимают Хосока над землей за горло. — С этого не нажрешься, худой. — Резче давай. Холодным потом прошибает спину и Хосок хватается за руки напавшего, пытаясь хотя бы оцарапать кожу ногтями. И он падает на спину, отползая рефлекторно назад, раздирая ладони еще сильнее. В происходящее совсем не верится. Ликаны — вымысел, он был почти уверен, хотя и носил браслет, пропитанный настоем волчьего аконита, постоянно. — Вот сученыш, — шипит волк, тряся в воздухе рукой. Обжегся. Глаза будто стали еще ярче прежнего, налились оранжевым. Хосок, кажется, слышит, как ходят и трещат кости под кожей ликана, как вздуваются вены на шее и висках. В голове уверенность, что жить осталось недолго, хотя и в реальность происходящего не верится. — Хэй, притормози, — в поле зрения появляется тот, второй, что стоял в стороне все время, не проявляя, казалось, интереса к потенциальному ужину. — Чимин, тебе нужно успокоиться, — говорит второй и комкает куртку ликана, оттаскивая назад. Хосок пытается отодвинуться подальше и натыкается ладонью на осколки разбитого телефона. Стекло вспарывает кожу легко и на землю обильно стекает кровь, а он продолжает размазывать ее по асфальту, навлекая неосознанно на себя беду. Второй ликан разворачивается к нему, отшвыривая друга одним выпадом, и смотрит на Хосока в упор. Видно, как дребезжат ноздри. Он принюхивается. Радужки вспыхивают желтым огнем и Хосок, словно в бреду, различает между приоткрытых губ удлиняющиеся клыки. Острые, догадаться не сложно. Ликан глубоко вдыхает и зажмуривается, пропуская запах человеческой плоти через себя. — Беги, — едва слышно шепчет он. Хосок лишь замирает на месте. Страх сковал тело, пошевелиться — умереть мучительно. Он лишь редко моргает и следит за каждым движением волка, пытающегося обуздать собственную сущность.  — Вали отсюда! — рычит и скалится, слышно, как рокочет нутро. Хосок вскакивает на ноги и бежит не оглядываясь, так быстро, как может. Он добирается до ближайшей станции и запрыгивает в первый попавшийся автобус, удивляясь, почему вокруг все так спокойно, когда он только что повстречал самый настоящий кошмар. Он садится назад, ловя несколько обескураженных его видом взглядов, и начинает ощущать боль по всему телу, разодранные руки саднят. Одышка понемногу сходит на нет и воспоминания такие свежие, что похожие на один из ночных кошмаров, что запоминаются надолго. Он до последнего не верит в то, что увидел. *** Идя на работу на следующее утро, его прихватывает температура. По пути — в аптеку, и весь день на таблетках, чтобы закончить проект. Не помогли. Температура только росла, слабость — в придачу. Назавтра все повторилось. Больничный выдали без проблем, и Хосок еле доехал до дома, облепившись охлаждающими пластырями. Кровать казалась спасением. Отлежаться так просто не вышло. Температура скакала как проклятая, переваливала за тридцать девять почти все время. Хосок еще два дня провел в постели, спал мертвым сном. Улучшений не наблюдалось: горячка совсем ослабила, что даже до туалета дойти не получалось. Все вокруг казалось колючим и неправильным, одеяло душило, подушка стала неудобной. Он качался по кровати, заворачиваясь то в кокон, то выпутывался и брезгливо спихивал покрывало на пол. Есть не хотелось совсем, а желудок и не просил. Иногда казалось, что кожа вот-вот начнет плавиться, а кости — крошиться. В третью ночь температура обжигала еще больше прежнего и даже казалось, что место зрения заняли галлюцинации. Кто-то точно наблюдал за ним из темноты комнаты, Хосок мог поклясться, что сошел с ума. Два ярких голубых глаза, точно мультяшных. Заметив — лишь усмехнулся, улегся удобнее. Температура не давала вздохнуть. Просыпался еще несколько раз за ночь от того же чувства, вот только глаза исчезли. То прикоснется кто-то ко лбу, то жутко заскрипит оконная рама. Наутро стало полегче, на градуснике едва тридцать семь с половиной, зрение приобрело резкость и четкость. Он сменил постельное и даже умудрился приготовить незамысловатый омлет. Желудок был благодарен. А вот забинтованные ладони все еще болят, напоминая о жутких и странных желтоглазых зверях. Поверил, — спасся чудом. К вечеру жар вернулся. *** Chase Atlantic - Church Вторая волна оказалась еще более разрушительной и повлекла за собой цепь болезненных событий. Волк его выследил по запаху и, проникнув в дом, подкрался со спины незаметно. Всего несколько дней на поиски, — результат на лицо. Хосока трясет от страха, на собственной кухне, жар застилает глаза, а кожа горит, словно лава, пока ликан медленно и вальяжно принюхивается к сотне запахов вокруг, находя один единственный, верный. — Это было просто, — говорит волк, прикасаясь ко всему, что видит, исключая лишь одно, живое. Выглядит он абсолютно по-человечески, никак не отличить в толпе. Выше Хосока примерно на голову, тонкий, как струнка, но сквозь ткань черных джинсов видны плотные мышцы, кожа смуглая, отливает чем-то золотым на свету, вот только глаза голубые, немного странно. От этого Хосока прошибает мелкой дрожью. Серебристые волосы ликана спадают на лоб, перекрывая глаза, трогают ресницы. На левой щеке виден розовый шрам, ползущий к брови. На пальцах обилие колец, на драной кожанке — вышивки. Уличный гуляка и отщепенец, таких обходят стороной. Пока ликан заинтересованно оглядывает квартиру, Хосок, стоя задом к кухонной панели, загребает в ладонь простой столовый ножик, — тупой, но серебряный. Он звонко летит на пол, отчего волк мгновенно разворачивается к Чону лицом, хмурит брови, замечая на полу нож. — А ты не глупый, вот только этим, — подходит вплотную и ловко поднимает с пола последнюю надежду Хосока на спасение, — меня разве что пощекотать можно. Ликан задорно подкидывает нож в руке и, стоя буквально в метре от застывшего на месте Чона, добавляет: — Милая пижамка. Хосок, еле держась на ногах, сдвигается правее, забиваясь в самый угол. От глубокого дыхания сбивается резкость зрения, он чувствует липкий пот по всему телу. Стоять трудно. В глазах двоится и фокус почти сбит, яркие пятна расходятся по всему периметру. — Сложно, да? — усмехается волк, рассматривая Хосока с головы до пят. — Плохо, наверное. Он подходит на шаг ближе, отчего Чон дергается и зажмуривается, сглатывает нервно, но во рту пересохло. Еще немного и ноги вовсе держать перестанут. Поры будто болят, каждый волосок на теле. От ликана веет опасностью, невообразимой силой, отчего поджилки дрожат. Отрезвляя, впиваются ногти в мякоть ладони. В глазах волка этот человек безумно жалкий и слабый. Пародия на самое могущественное существо в мире, поддельная икона. Тонкий, словно переломать можно, как веточку. Такой худой, что можно кости раздавить двумя пальцами, не прилагая силы. Но мировоззрение крошится под силой предначертанного. Он — его пара, его предназначение. Совершенно точно это ощущается в такой близости. Хочется его потрогать, привести в чувство, защитить. Волчья сущность бьется внутри с человеческой, борется со здравым смыслом. Против законов ликанов, против естества. Предназначение — человек. Его запах вбился в подкорку плотным жирным курсивом. Смотреть на него больно. — Послушай, тебе нужно отдохнуть, — волк берет себя в руки, отгоняет жуткие мысли подальше. С этим можно разобраться позже, когда внутри перестанут грызть долбанные инстинкты. Он чувствует мучения человека всей своей сущностью, каждой клеточкой тела. Тупыми бесконечными толчками боли в висках. Ему так же хреново, предназначение душит под горло. Волк подходит ближе и, стараясь не делать резких движений, пытается разжать пальцы Хосока, чтобы перестал раздирать ладонь ногтями. Касание наэлектризованное. Словно сам ликан горит изнутри, а человек едва теплый. Скулёж долбит по ушным перепонкам, по телу пробегает волна дрожи, обвивая мертвой хваткой. Волка накрывает осознанием причастности к страху, болезни, страданиям. Внутри словно рвется невидимая нить, — инстинкты сносят крышу. Защитить. Уберечь. Помочь. Сделать хоть что-то. Волк хватает Хосока за ворот футболки, затягивая ближе к телу. Как прыжок с обрыва в воду. Окутывает запах, лижет отовсюду. Нужно еще ближе. У Чона подкашиваются ноги, хочется зарыться глубже в одежду, надышаться странным запахом, но… приятным почему-то. Вдавить в себя навечно, надышаться невозможно. Мало. — Тише, — шепчет волк, слыша, как тихий скулеж сходит на нет. Пальцы намертво впились в ребра, пока сам он удерживает еле стоящего на ногах человека. Стало так удобно в один момент, спокойно и правильно. — Тебе станет легче. Поверь мне. Непреодолимое желание вдохнуть запах волос, потереться кожей о кожу, чтобы оставить на ней свой запах. Зарыться носом в плечо, чтобы… Человек утыкается лицом в шею, вдыхая. Волосы на затылке встают дыбом, а руки смыкаются на лопатках сильнее. Еще ближе. Хосок водит кончиком носа по коже, пытаясь поймать больше, чувствуя, как конечности слабеют. — Вот так, — волк притягивает его за затылок ближе, словно заставляя. Приходится держать себя в руках, чтобы не навредить, чтобы не сломать случайно. Слишком хрупко. Он чувствует, как силы окончательно покидают человека, подхватывая его под подмышки. — Все будет в порядке, Хосок.