Predestined

Утро не принесло облегчения, а просто сделало всё слишком отчетливым, обнажив углы мебели и глубину чужого присутствия. Хосок открыл глаза и долго рассматривал трещину на потолке, слушая, как за окном затихает дождь. Тело казалось чужим, набитым мокрым песком. Он не сразу осознал, что Тэхён всё еще здесь, пока не уловил движение у края кровати. Тэхён сидел на полу, прижавшись затылком к матрасу. Его поза была застывшей, почти ритуальной. Он не спал — Хосок понял это по тому, как мгновенно сбился ритм его дыхания, стоило простыне под Хосоком едва слышно шурхнуть. — Ты не ушел, — голос Хосока прозвучал плоско, безжизненно. Тэхён медленно повернул голову. В сером утреннем свете его лицо казалось застывшей маской, лишенной привычной человеческой мимики. Синева глаз выцвела до оттенка холодного льда. — Метка работает как короткий поводок, — ответил он тихо. — Каждый раз, когда я пытался встать, внутри что-то натягивалось. Хосок сел, чувствуя, как ткань липнет к коже. Он смотрел на Тэхёна сверху вниз. В этой тесной футболке, среди обыденных вещей, ликан выглядел чужеродным объектом, ошибкой реальности. Но его запах — густой, животный, пропитавший само пространство — никуда не делся. — Ты убил кого-то, — это был не вопрос, а констатация. Хосоку нужно было вбить этот факт в итак зияющую между ними пропасть. Тэхён заметно вздрогнул. — Да. — Из-за… меня? Тэхён поднял на него взгляд — тяжелый, лишенный оправданий. — Нет. Из-за того, что я не умею быть другим. Ты просто стал точкой невозврата. Не пытайся примерить мою вину на себя, Хосок, тебе хватит и своего ужаса. Хосок дернул углом рта в подобии усмешки. Внутри закипала холодная, отрезвляющая ярость. — Моего ужаса? В чем я виноват, Тэхён? В том, что оказался в неудачном месте? Или в том, что мои инстинкты решили, что ты — мой единственный ориентир? Тэхён не ответил. Он поднялся — плавно, без единого лишнего звука, — и Хосок невольно замер. Ликан в полный рост в тесной спальне казался слишком масштабным, неправильным. — Мне необходимо уйти, — бросил Тэхён, не глядя на него. — Дела стаи. Бой. Если я не появлюсь, они придут сюда. А я не хочу, чтобы они вдыхали твой запах. Он вышел, еле передвигая ноги, и через минуту Хосок услышал, как замок входной двери щелкнул с окончательностью гильотины. *** Чимин появился через час. Хосок как раз пытался влить в себя кофе, когда в дверь постучали. Это был не тяжелый стук Тэхёна, а легкая, почти музыкальная дробь. Когда Хосок открыл, он увидел человека, чья безупречность казалась оскорбительной. Светлые волосы, дорогой крой пиджака и улыбка, от которой по загривку Хосока пробежала мелкая дрожь. — Привет, — Чимин отодвинул Хосока плечом и вошел, словно в собственный офис. — У вас тут… тяжелая атмосфера. Тэхён всегда плохо контролировал свои эманации. — Кто ты? — Хосок остался у двери, чувствуя, как немеют пальцы на ручке. — Я — Чимин. Брат того зверя, который внес некоторые интересные изменения в твою жизнь, — он обернулся, и в его глазах на долю секунды промелькнуло золото. — Хотя, судя по твоим кругам под глазами, ты уже и сам это понял. А теперь к делу. Тэхён нарушил все табу. Убийство человека, несанкционированная метка, подрыв авторитета стаи. Через неделю — бой за лидерство. Отец требует искупления. И знаешь, чья смерть кажется им самым логичным финалом? Он подошел вплотную. Чимин был ниже брата, но от него исходила такая концентрированная, рафинированная угроза, что воздух вокруг него казался плотным. — Твоя, — выдохнул Чимин прямо в лицо Хосоку. — Ты — его ахиллесова пята. Его слабое место. Если ты исчезнешь, Тэхён снова станет тем инструментом, который нам нужен. Хосок заставил себя не отводить взгляд. — И ты пришел меня убить? Чимин издал короткий, сухой смешок. — Зачем пачкать руки? Я предлагаю тебе выход. Откажись от него. Публично. Скажи, что он подавил твою волю, а помогу тебе исчезнуть. Мы умеем стирать метки — это вывернет тебя наизнанку, но ты вернешь себе право распоряжаться своим телом. Хосок смотрел в золотистые зрачки Чимина. Там не было сочувствия, только холодная арифметика. — А если я откажусь? Улыбка Чимина стала острее. — Тогда ты станешь помехой. А помехи в нашей семье устраняются быстро. Подумай, Хосок. Тэхён не выиграет этот бой. Он слишком занят тем, чтобы не сожрать тебя от голода и вины. Я зайду завтра. Не разочаруй меня. Когда дверь закрылась, Хосок опустился на пол прямо в прихожей. Его не трясло — он просто чувствовал, как внутри что-то окончательно обрывается. Чимин был прав. Тэхён не победит. И дело было не в силе, а в том, что они оба уже были мертвы внутри этой связи. *** Тэхён вернулся в сумерках. Он выглядел изломанным: на скуле наливался багровый кровоподтек, губа была рассечена. Он молча прошел мимо Хосока и рухнул на диван, закрыв лицо ладонями. — Твой брат приходил, — сказал Хосок, стоя в дверях. Тэхён вскинул голову. Его взгляд лихорадочно ощупал Хосока. — Что он сделал? — Он предложил мне сделку. Хочет, чтобы я ушел. Сказал, что ты проиграешь, если я останусь. Тэхён резко вскочил, в два шага преодолевая расстояние между ними. Его пальцы впились в плечи Хосока, сминая ткань и кожу. — Ты не уйдешь, — голос сорвался на рычание. — Слышишь? Ты не пойдешь с ним. — Почему? — Хосок смотрел ему в глаза, игнорируя боль. — Потому что я твоя собственность? Или потому что ты боишься остаться один? Тэхён притянул его к себе — грубо, с отчаянием утопающего. Хосок уткнулся носом в его шею, вдыхая какой-то чужой запах. — Потому что если ты уйдешь, мне не за что будет цепляться, — прохрипел Тэхён. — Они добьют меня, Хосок. И тебя тоже. Чимин не оставляет свидетелей своих «добрых дел». Хосок почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Он медленно поднял руки и обхватил Тэхёна за талию, прижимаясь к нему так плотно, словно пытался слиться. — Значит, бой будет? — Да. Через 6 дней. Хосок закрыл глаза, слушая неровный, тяжелый стук сердца ликана. Он должен был ненавидеть его. Должен был бежать. Но вместо этого он только сильнее сжал пальцы на его спине. — Тогда ты должен победить, — прошептал Хосок, понимая, что лжет сам себе. Тэхён не ответил. Вместо этого из его груди вырвался низкий, вибрирующий звук — утробный рокот, от которого у Хосока перехватило дыхание. Пальцы Тэхёна на его плечах сжались до предела. — Ты не понимаешь, — выдохнул Тэхён в самые губы Хосока. Его дыхание обжигало. — Если я проиграю, они заберут тебя. Я чувствую запах Чимина. Он уже пометил тебя своим присутствием, как территорию. Тэхён резко отстранился, но лишь для того, чтобы схватить край футболки Хосока и рвануть её вверх. Ткань затрещала и поддалась. Хосок вскрикнул от неожиданности, но не сделал попытки оттолкнуть его. В глазах Тэхёна больше не осталось человеческого — там плескалась густая, штормовая синева. Он впечатал Хосока лопатками в стену, лишая его пространства для маневра. Его руки блуждали по телу Хосока с жадностью хищника, разделывающего добычу. Тэхён уткнулся носом в изгиб его шеи, прямо в пульсирующую метку, и начал втягивать запах — глубоко, до хрипа в легких. — Мой, — это слово прозвучало как окончательный приговор. — Ты должен пахнуть. Я хочу, чтобы этот запах вытеснил всё остальное, всех остальных. Хосок закинул голову, подставляя горло. Его тело предательски откликалось на эту агрессию: во рту пересохло, а внизу живота разливался тяжелый, свинцовый жар. Когда зубы ликана прихватили кожу рядом с меткой, Хосок сам потянул его на себя, вплетая пальцы в жесткие волосы на затылке. Они еле дошли до кровати. Тэхён избавлялся от его одежды с пугающей эффективностью. Его движения были лишены человеческой грации, в них была только первобытная сила и потребность закрепить право владения. Он опустился на колени, и Хосок вцепился в его плечи, когда горячий, шершавый язык Тэхёна прошелся по его бедру, оставляя влажный, обжигающий след. Тэхён действовал как зверь: он помечал каждый сантиметр кожи Хосока, кусал внутреннюю сторону бедер, лизал, втирал свой запах в его поры. Хосок задыхался, пытаясь найти опору в этом водовороте ощущений, но Тэхён не давал выплыть. — Тэхён, не… — начал он, но голос оборвался на полуслове, когда язык ликана коснулся самого интимного места. Это было унизительно. Это было невыносимо. Это было слишком много и одновременно недостаточно. Тэхён вылизывал его медленно, словно изучая каждую складку кожи, каждую реакцию тела. Его язык был горячим и влажным, движения — уверенными, почти ритуальными. Он не торопился, растягивая это ощущение до предела, пока Хосок не начал непроизвольно подаваться навстречу, забыв о стыде, о гордости, обо всём. Когда Тэхён добавил палец — осторожно, но настойчиво, — Хосок застонал, запрокидывая голову и царапая ногтями стену за спиной. — Я не могу… — выдохнул Хосок, чувствуя, как его ноги немеют. — Тэхён, я… — Можешь, — прорычал Тэхён, поднимая на него взгляд. Его губы и подбородок блестели от слюны, а в глазах плескалась та самая синева, от которой перехватывало дыхание. Он добавил второй палец, и Хосок вскрикнул — не от боли, а от того, как его тело жадно сжалось вокруг, требуя большего. Тэхён снова склонился, его язык присоединился к пальцам, размывая границу между болью и удовольствием до полного исчезновения. Когда он наконец поднялся и поцеловал Хосока, тот почувствовал металлический привкус крови, смешанный с солью и чем-то горьковатым — вкусом самого себя на языке Тэхёна. Это было настолько интимно, настолько запретно, что Хосок застонал прямо в его рот, цепляясь за его плечи, как за последнюю опору в рушащемся мире. — Смотри на меня, — приказным тоном сказал Тэхён, разводя ноги Хосока и втискиваясь между ними. Мир утонул окончательно, когда Тэхён вошел в него — медленно, давая почувствовать каждый сантиметр, каждую секунду растяжения, — Хосок выгнулся дугой, впиваясь ногтями в чужие плечи. Боль была, тонула в волне чего-то большего — ощущения абсолютной заполненности, завершенности. Он был расколот и собран заново, и в этой новой версии Хосок больше не знал, где заканчивается его тело и начинается тело Тэхёна. Каждый толчок выбивал из Хосока рваный, хриплый выдох. Тэхён не закрывал глаза; он следил за каждой тенью и удовольствия на лице напротив, его зрачки пульсировали в такт движениям. Он рычал — низко, утробно, — и этот звук вибрировал внутри Хосока, заставляя его мышцы непроизвольно, инстинктивно сжиматься вокруг ликана, удерживая его внутри. В какой-то момент Тэхён перехватил запястья Хосока, прижимая их к стене над его головой одной рукой, а другой вцепился в его загривок, фиксируя его положение, заставляя чувствовать каждое движение, каждую каплю пота, стекающую между их телами. — Ты никуда не уйдешь, — прохрипел он, ускоряя темп до предела, когда его движения стали почти конвульсивными. — Даже если я сдохну там, ты будешь чувствовать меня до самого конца. Я клянусь тебе, Хосок. Слышишь? Хосок не мог ответить. Он только стонал, теряя связь с реальностью, чувствуя, как его собственное «я» растворяется в этом диком ритме. Когда оргазм накрыл его — резкий, похожий на взорвавшуюся боеголовку, — он почувствовал, как Тэхён замер, впиваясь зубами в его плечо. Это был не просто укус — это было окончательное клеймо. Ликан содрогнулся всем телом, изливаясь внутрь Хосока, и этот жар показался тому жидким золотом, которое застывает внутри, превращаясь в неразрывную цепь, произведение ювелирного искусства. Тэхён не отстранился — он продолжал удерживать Хосока, навалившись на него всем весом, пряча лицо в его волосах. Его сердце колотилось о ребра Хосока, как тяжелый молот, выбивающий искры. — Прости, — прошептал Тэхён спустя вечность. Его голос снова стал человеческим, полным той самой невыносимой, тихой боли, которая была страшнее любого рычания. — Прости, что я такой. Что я не могу любить тебя как человек. Хосок смотрел в темноту прихожей, чувствуя, как по бедрам стекает что-то теплое, а плечо горит от нового укуса. Он медленно, преодолевая слабость в руках, поднял ладонь и коснулся щеки Тэхёна, стирая с нее капли пота. — После боя, — сказал Хосок, и его голос, сорванный стонами, дрогнул. — После боя ты должен вернуться. Понял меня, волк? Ты должен вернуться ко мне, потому что я больше не знаю, как быть одному. Тэхён ничего не ответил, но Хосок почувствовал, как его руки сжались на его талии еще крепче, до боли. Они просто существовали в темноте, два сломленных существа, связанные кровью, солью и общим предчувствием финала, который уже дышал им в затылок.