Predestined

В гараже стояла такая тишина, что Хосоку казалось, будто он слышит, как пыль оседает на бетонный пол. Воздух был сухим, пропитанным запахом старого железа и застарелой тревоги, которая, казалось, впиталась в эти стены десятилетиями. Никакого дождя, который мог бы смыть следы или заглушить мысли — только холодный, равнодушный полумрак и двое существ, застывших в эпицентре собственной катастрофы. Хосок сидел на полу, чувствуя спиной ледяную шероховатость стены, и бережно держал голову Тэхёна у себя на коленях. Кровь на его одежде уже начала подсыхать, становясь темной и липкой, она стягивала ткань футболки, намертво приклеивая их друг к другу, словно пытаясь срастить их тела в одно целое. Он смотрел на Тэхёна и не узнавал его: куда делась та пугающая грация, та уверенность хищника, которая так злила и завораживала раньше? Сейчас перед ним лежал кто-то бесконечно изломанный, лишенный не просто статуса, а самой сути своего существования. Тэхён дышал тяжело, с каким-то надрывным свистом, и каждая эта пауза между вдохами заставляла Хосока замирать, боясь, что следующий так и не случится. — Ты должен был уйти, Хосок-и… — голос Тэхёна был едва слышным, он царапал тишину, как сухой лист по асфальту. — Чимин бы не тронул тебя. Ты мог бы просто вернуться домой, выпить чаю и забыть всё это, как дурной сон. Хосок медленно, почти невесомо провел пальцами по его виску, убирая прядь волос, слипшуюся от пота и грязи. Его рука дрожала, но он не пытался это скрыть. — Я уже ушел, Тэхён. В тот момент, когда спустился за тобой в Яму, я закрыл за собой дверь в ту жизнь, где пьют чай и делают вид, что монстров не существует. Тэхён открыл глаза, и Хосока прошила острая, физическая боль. В этих глазах больше не было той яркой, электрической синевы, которая когда-то заставляла его сердце биться в горле. Теперь там была только серая, беспросветная мгла — взгляд человека, который стоит на краю обрыва и видит внизу только пустоту. — Ты не понимаешь, что такое изгнание для нас, — прошептал Тэхён, и его пальцы судорожно вцепились в край футболки Хосока, сминая ткань. — Это не просто потеря дома. Это как если бы с тебя сняли кожу. У стаи есть ритм, Хосок. Общий пульс, который бьется у всех под ребрами. Он держит тебя, он говорит тебе, кто ты такой. А теперь… теперь внутри только тишина. И в этой тишине зверь начинает кричать громче. Он замолчал, сглатывая вязкую слюну, и Хосок почувствовал, как по его собственному позвоночнику пробежал холод. — Одиночки сходят с ума, — продолжал Тэхён, и в его голосе послышалась пугающая обреченность. — Без стаи у нас нет тормозов. Я буду срываться. Я буду чувствовать голод, который невозможно утолить обычной едой. И если в этот момент рядом окажется кто-то… кто-то слабый… Хосок почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, когда перед глазами всплыл образ того бледного паренька из магазина, которого показывали по всем новостным каналам. Он представил его страх, его последние секунды, и на мгновение ему стало по-настоящему жутко. Он посмотрел на руки Тэхёна — те самые руки, которые сейчас так беспомощно держались за него, и которые совсем недавно разрывали живую плоть. — Ты ведь помнишь его? — тихо спросил Хосок, и его голос надломился. — Того мальчика. Тэхён закрыл глаза, и его лицо исказилось в гримасе, которую Хосок никогда не забудет. Это была не просто боль — это было глубокое, черное отвращение к самому себе. — Я помню запах его мятной жвачки, — выдохнул Тэхён. — Помню, как он пытался что-то сказать, а я перестал понимать человеческую речь. В тот момент я был просто голодом. И это… это теперь всегда будет со мной. Люди будут искать его, Хосок. Они найдут записи, они увидят мое лицо. И если они найдут нас вместе, ты станешь для них таким же монстром, как и я. Хосок смотрел на него и вдруг отчетливо понял: Тэхён боится. Не смерти, не пуль охотников, а того, что он может сделать с Хосоком. Что однажды, в приступе этого неконтролируемого голода, он забудет, кто перед ним. На мгновение в голове Хосока вспыхнула мысль: «А если он сорвется на меня? Если я стану для него просто куском мяса, пахнущим страхом?» Он представил эти зубы у себя на горле, представил, как гаснет его собственный мир под тяжестью этого зверя. И самое страшное было в том, что он не почувствовал желания бежать. — Значит, я буду твоим якорем, — сказал Хосок, и его голос прозвучал удивительно ровно, почти торжественно. — Если ты начнешь терять себя, я буду тем, кто вернет тебя назад. Даже если мне придется кричать твое имя до хрипоты. Но если ты хоть раз решишь скрыть от меня этот голод, если решишь «справиться сам» и снова убьешь — я не прощу. Он наклонился ниже, прижимаясь своим лбом к холодному лбу Тэхёна. — Ты — всё, что у меня осталось, Тэхён. И я — всё, что осталось у тебя. Мы теперь одна стая из двух изгоев. Где-то вдалеке, за рядами ржавых гаражей, взвыла сирена. Сначала одна, потом вторая — они перекликались, разрезая ночную тишину, и с каждым разом звук становился всё ближе, всё отчетливее. Город проснулся. Город вышел на охоту. Тэхён вздрогнул, его тело напряглось, как натянутая струна, и он сжал руку Хосока так сильно, что кости хрустнули. В его глазах на мгновение вспыхнула дикая, первобытная паника, но Хосок не отстранился. Он только крепче обхватил его ладонь своими пальцами, делясь своим теплом, своей человечностью, которой теперь должно было хватить на двоих. — Нам пора, — прошептал Хосок, чувствуя, как внутри него окончательно умирает тот прежний, осторожный исследователь игр. Он помог Тэхёну подняться, чувствуя, как тот опирается на него всем весом, доверяя свою жизнь без остатка. Они вышли из гаража в холодные сумерки, оставляя за собой кровавые пятна на бетоне и всё свое прошлое. Впереди была только неизвестность, пахнущая солью, пеплом и горькой полынью, но Хосок не оглядывался. Он знал, что этот путь приведет их либо к спасению, либо к общей могиле, но это был его выбор.