Канцелярская крыса

Когда Лука впервые видит Серхио Рамоса, он впечатлён — и это ещё слабо сказано. Дело не только в том, что Рамоса ведут к виселице. Лука стоит в плотной толпе и не может понять её настроение. Люди разных сословий возбуждённо переговариваются — и это нормально: любая казнь — приятный перерыв в серой рутине, но в атмосфере чувствуется симпатия к осуждённому, и это странно. Бывший капитан королевского флота, а ныне пират, убийца (не то чтобы на службе короля не убивали), объявленный вне закона, не должен вызывать сочувствия. Впрочем, через пару минут Лука понимает. Рамос идёт совершенно свободно, чуть впереди солдат. Его руки не связаны, и он машет толпе и посылает воздушные поцелуи дамам. Татуированные пальцы совершают изящные движения, с губ не сходит ослепительная улыбка. Он без мундира, который носил, бросая вызов своим бывшим соратникам, белая рубашка, запятнанная потом, грязью и кровью, тем не менее привносит романтический флёр в происходящее. Рамос поднимается на платформу и с интересом рассматривает все вокруг, вертя головой. Громко интересуется, дадут ли ему последнее слово, но смущать умы собравшихся ему никто не позволяет, и Рамос просто пожимает плечами. Ещё раз сверкает улыбкой, позволяя стянуть руки за спиной, становится на люк и ждёт, пока свяжут ноги. Задирает подбородок, отказываясь от повязки на глаза. Губы его шевелятся, когда петлю затягивают на шее, возможно, Рамос молится. Лука понимает, что затаил дыхание. Офицер уже поднимает руку, чтобы дать сигнал, но посланник на взмыленной лошади проталкивается сквозь толпу, крича, чтобы остановили казнь. Суматоха оставляет потенциального висельника внешне равнодушным. Но когда зачитывают приказ, милостиво заменяющий повешение расстрелом в признание прошлых заслуг, Рамос откидывает голову и смеётся так заразительно, что даже офицер, командующий казнью, не может сдержать подёргивание губ. Луке кажется, что он влюбился. Лука — канцелярская крыса. Довольно уважаемая: он фиксирует признания осуждённых и приговоры, — но всё же. Никому не интересно, что у него в голове и сердце. Благодаря нездешнему происхождению и странно звучащему имени вкупе с замкнутым характером Лука всегда был изгоем. Его не обижали. Его не замечали. Увидев Рамоса, Лука понимает, чего ему не хватает: вот этого отношения к жизни, будто завтра не наступит, и можно творить что угодно. Расспрашивать о пирате не приходится: все таверны и лавки и так гудят сплетнями. Рамос почти легенда. Судачат о длинном ряде его любовниц, о Пилар — бывшей спутнице, такой же дерзкой и бесстрашной, и о пиратских браках, в которые (здесь рассказчики неизменно понижают голос) могут вступать двое мужчин. Говорят, что королевский флот Рамос покинул, втянув в богомерзкие отношения другого капитана, которого быстро сплавили на торговое судно, курсирующие по скучному прибрежному маршруту. Шептали также, что отсрочкой казни содомит, бабник и убийца обязан некому каталонскому дворянину, в полный голос поминали Эль Ниньо — грозу испанских кораблей, побратима Рамоса, а может, и не только побратима. В одной из сплетен мелькает знакомое имя, и Лука отправляется в гости. Иван — единственный друг Луки. У них одна историческая родина, где оба никогда не были, и дружба, начавшаяся на пыльной улице, когда один наглый сопляк, попытался извалять в грязи другого — постарше, но помельче и получил неожиданно яростный отпор. Они вместе начинали карьеру, переписывая сданные в залог вещи в ломбарде, а потом Иван внезапно оказался в другом мире: женился на девушке, улыбнувшейся ему в таверне, и, что важнее, стал толмачом — переводчиком на судне, возившем ткани и пряности. Лука отчаянно завидовал, но признавал, что друг, свободно трепавшийся на шести языках, был достоин такой судьбы. — Помню Рамоса, а как же! — смеётся Иван. — Он напал на нас как-то. — А вы? — А что мы? Подняли руки и попытались вспомнить подходящую к случаю молитву. Мы пустые шли, так что он мог со злости отправить всех на дно морское, но обошлось. — Ты чего-то темнишь... — качает головой Лука. — О тебе и Рамосе даже на площади можно услышать. — Вот же... — Иван ругается, вероятно, на немецком, Лука не понимает ни слова, но гортанные фразы звучат угрожающе. — Там такая херня случилась... Двое наших прыгнули в шлюпку, и Рамос в них стрелял. Я ближе всех стоял, ну и выбил оружие у него из рук. Лука затаив дыхание смотрит, пытаясь представить, что сделал бы сам в такой ситуации... Вероятно, ничего геройского... Иван ёжится и продолжает: — Ну, он по шее пару раз дал, его ребята меня скрутили... Я думал, что всё: за борт или голову снимут прямо на палубе. А этот гад ухмыльнулся так зловеще. «Отправьте его в мою каюту», — говорит. Тут мне совсем стало муторно. Сам знаешь, что о нём судачат. Самое смешное: страшно не с мужиком в койку, а что я понятия не имею, как это вообще, а опозориться как-то не хотелось, несмотря на обстоятельства... — И? И что? Вы с ним??? — Глаза у тебя сейчас, Лука, хоть полгорода освещай. Не смущает ли часом диавол твою душу одинокими ночами? — Иван откровенно смеётся. — В жопу иди. — Ладно, сразу тебе скажу: ничего не было. Капитан изволил развлекаться, запугивая несчастных пленников. Пришел потом, ножичком посверкал у шеи, а я проявил не то чтобы беззаветную храбрость, скорее тупость — голова другим была занята. Этот проникся, руки мне развязал, полночи в шахматы играли. Он, кстати, хреново играет. Я уж и так и эдак пытался поддаться — не прокатило. — А дальше? — А дальше он нас утром отпустил на все четыре стороны. Сказал, будет рад видеть вновь с полными трюмами товара. Лука слушает давнего друга, открыв рот, а дослушав, выжимая из него всю информацию о Рамосе: его внешности, голосе, манерах и привычках. — Уж не влюбился ли ты, брат? — смеётся Иван, подливая в его кружку вина. — Отъебись... — бормочет Лука и утыкается носом в кружку, чувствуя, как его скулы покрываются румянцем, словно отражая багряную жидкость. — Ты серьёзно что ли? — Иван пристально смотрит на него, гася отголоски улыбки. Лука делает глоток, пожимая плечами. Бутылку они допивают молча. Лука долго петляет по кривым улочкам, словно нарочно выбирая самый долгий путь домой. В голове шумит — и это не вино, он уверен. Лука явственно слышит порывы ветра в парусах, гул лихой команды и знакомый смех, который звучит в его ушах уже несколько дней. С тех пор, как он услышал его с деревянного помоста. Мощённая булыжником дорога под ногами Луки вдруг становится шире и обрывается, дома раздвигаются, словно занавес, и он, почувствовав порыв свежего ветра, оказывается на побережье. Море спокойно, оно, едва шевелясь переливающимся покровом, отражает лунный свет на своей шелковистой поверхности, убаюкивая корабли у причала, кажущиеся призрачными силуэтами. Лука глубоко вдыхает, до отказа наполняя лёгкие солёным воздухом, и доверительно говорит луне, запрокинув голову: — Чёрта с два! Я охренительно везучий человек! Луна дрожит в его глазах: то ли от хмельного морского ветра, то ли от смеха, — и Лука, наградив её неприличным жестом, уходит. И хотя ноги его заплетаются, в этот момент он готов ограбить пару торговых судов и застрелить каждого, кто в этом усомнится хоть на мгновение.