Канцелярская крыса

Луке действительно везёт. Да так, что это становится подозрительным. Его выдёргивают из дома и велят записывать показания человека, поразившего его на площади пару дней назад, — Рамоса. А может, и не очень везёт, потому что пират так прочно обосновался в его голове, что Лука боится спутать фантазии и реальность. — Модрич, надеюсь, что вы не убежите в слезах, как предыдущие трое писцов. Иначе я не лишил бы вас законного выходного. — Сеньор, я надеялся, что вы обо мне лучшего мнения. — Посмотрим. Этот... заключённый попил моей крови вдоволь, а мальчишек просто запугал неуместными вопросами и предложениями, которые я даже повторять не стану. — Дознаватель пнул стул и даже, как показалось Луке, зарычал. — Главное, допрос этот никому не нужен. Мы прекрасно знаем, что сделал Рамос, и виселица была лучшим решением. Но вмешались высшие, и отнюдь не божественные силы, и мы вынуждены тратить время, пока покровители этого беспутного сына шлюхи... извините, Модрич, придумывают, как спасти его бесполезную задницу. Что ещё смешнее, на этот раз всем ясно, что веревки или пули Рамосу не избежать. Но формальности должны быть соблюдены, и я торчу тут третий день, задавая никому не нужные вопросы. — Сеньор, если вы позволите, я мог бы просто записать всё, что расскажет осуждённый, а вы потом выберете, что требуется. Прикажите ему говорить и... — Ему не нужно приказывать говорить. Его сложно заткнуть. Модрич, если вы сделаете это для меня, я дам вам отдых в любой день на ваш выбор. Только не записывайте все скабрезности и богохульства. *** — ... русалки. Они кружили вокруг этого испанского корыта, и голоса их были такими сладкими, что команда не выдержала и попрыгала за борт. — Вероятно, до этого русалки кидались в галеон пушечными ядрами? — Луке смешно, волнение от того, что он оказался в одном помещении с Рамосом, почти прошло, как и страх — заключённый в кандалах и вряд ли может броситься на него, вскочив со своего места. — Именно! Именно, сеньор дознаватель! Где только нашли столько ядер, не иначе на морском дне, где есть и пушки, и сундуки с сокровищами. — Я только записываю, дознаватель поговорит с вами после. Хорошо, русалки потопили галеон, принадлежащий королю, чего, конечно, трудно ожидать от морских дев, но, если вы так говорите... — Как тебя зовут? — Моя фамилия Модрич. — Фамилия... странная. А имя? Меня, например, зовут испанским богом любви, грозой морей и Серхио Гарсиа Рамосом. — Спасибо, ваше имя есть в деле, а я не обзавёлся такими громкими титулами: моя фантазия не столь безудержна, а самомнение скромнее. Вернёмся к русалкам и галеону. — Ты мне нравишься. А разве я что-то говорил о морских девах? Русалки были мужского пола. — Понятно. И вся команда галеона не смогла устоять перед обнажёнными мужчинами с рыбьими хвостами. — Над поверхностью виднелись не совсем хвосты. Рамос добивается своего: Лука краснеет, делает глоток воды и смотрит на своего визави. Тот облизывает сухие губы, и Лука машинально протягивает ему кружку. Рамос выразительно звенит цепями, но взгляда оторвать от кружки не может. Лука задумывается о своих действиях, только когда понимает, что прижимает край сосуда к губам пирата, другой рукой придерживая его за затылок. Напившись, Рамос поднимает на Луку серьёзные глаза: — Я мог убить тебя, птенчик. Одним движением. Тебе следует быть осторожнее... со мной... и с любыми другими пиратами. Лука только пожимает плечами: — За дверью двое вооружённых солдат, а здесь я что-то не вижу русалок любого пола, которые, судя по всему, несут ответственность за все преступления, которые приписывают тебе. — Ты или безрассудно храбр, или безнадёжно глуп, — усмехается Рамос, едва поводит головой, и Лука осознаёт, что до сих пор держит заключённого за затылок, зарывшись пальцами в его волосы. Луку окатывает горячая волна, первым его желанием становится отдёрнуть руку, но блеск насмешливых карих глаз останавливает его, смущение сменяется злостью. — Тебе решать... — отвечает Лука, наклоняясь к пленнику, накручивая на пальцы пряди, оттягивая их и заставляя Рамоса ещё больше откинуть голову. Тот мгновение смотрит ошарашенно, выдыхая: — Оу... — но быстро справляется с собой и расплывается в скабрезной белозубой ухмылке. — Вернёмся к допросу. — Лука разжимает руку, отпуская Рамоса, и быстро направляется к бумагам, благодаря бога за то, что заключённый пока не произносит ни слова о случившемся, иначе Лука залез бы под стол. — Вернёмся, — с готовностью соглашается Рамос, окидывая его оценивающим взглядом с ног до головы. — На чём я остановился? — На удивительных русалках, демонстрирующих свою мужскую стать, — Лука обмакивает перо в чернила, почти осязая на себе этот раздевающий взгляд. — Но я бы советовал напрячь память и вспомнить количество кораблей Его Величества, которые вы повергли, испанский бог любви, гроза морей Серхио Гарсиа Рамос, нанеся тем самым значительный урон короне. — Хоть убей не припомню такого, — улыбается Рамос. — А у тебя отличная память, птенчик. Не сравнить с моей... — Это профессиональное, — пожимает плечами Лука, не отрываясь от бумаг. — Я простая канцелярская крыса. Рамос хмыкает и не говорит больше ни слова. Выходя из камеры, Лука понимает, что обречены они оба. Начальник встречает его одобрительным кивком. — Рад видеть, что не ошибся в вас. В ближайшее время я вас не потревожу. — Я готов служить Его Величеству... — Лука всё ещё надеется, что этот допрос не будет последним. — Похвально, Модрич! Тогда завтра вам предоставят эту возможность: нужно будет выудить из этого болтливого мерзавца кое-какие детали. Хотя... — начальник одобрительно треплет его по плечу, вынимает из рук бумажки и, не глядя, бросает на стол. — ...в любом случае эти бумажки не имеют смысла. Да и нам всем осталось не долго мучиться: через три дня казнь состоится, никакое заступничество не помогло. Он злорадно потирает руки, напоминая муху, и Лука вдруг очень отчётливо представляет его распростёртым на полу, с простреленным виском. — Это точно? — спрашивает Лука, отгоняя картинку. — Совершенно точно, уверяю вас. Всего три дня. — Три дня... — повторяет Лука, отражая его улыбку. Три дня — огромный срок, особенно если план в его голове был готов, как только Лука переступил порог камеры, чтобы провести допрос.