Канцелярская крыса

Он утверждается в этой мысли, когда им удаётся через несколько часов сделать привал возле реки и он, раздевшись, смывает себя кровь, грязь и запах темницы, наслаждаясь солнечными лучами, сбегающими по коже каплями и взглядом Рамоса, который он чувствует на своей спине, хотя и уверен, что тот сейчас больше рассматривает синяки и кровоподтёки, чем вожделеет его. Лука вылезает из воды, заворачивается в плащ, ложится на траву и берёт протянутую Рамосом снедь. Начиная жевать, трогает припухшую скулу, морщится и бормочет: — Хорошо, что нос не сломали... — Я бы тогда не успокоился, пока собственноручно не отрезал им всё, что выпирает, — говорит Рамос и, помолчав, тихо добавляет: — Я не рассказывал, как вырезал со спины одного палача двадцать полосок кожи? Ровно по количеству ударов бичом, которые он нанёс Эль Ниньо на площади, когда его поймали... Лука смотрит в потемневшие, совершенно серьёзные глаза и сглатывает, отрицательно качая головой. — Ох и визжал же он... — криво усмехается Рамос. — Молил, чтобы я его прикончил и избавил от страданий. Сапоги мне целовал... — А ты? — шёпотом спрашивает Лука. — А я его пнул, как шелудивого пса, в придорожную канаву и сказал, что смерть сама заберёт его, когда захочет, но, надеюсь, я смогу с ней договориться, чтобы она подольше обходила эту дорогу стороной... — Рамос словно только сейчас замечает Луку, выныривая из воспоминаний. — Дрожишь? Замёрз? — Он обнимает Луку, растирая плечи через плащ. — Слушай, костёр мы развести не можем: слишком заметно. Темнеет уже. Тут недалеко старая таверна, вечно полупустая — можно устроиться на ночлег там. — А хозяин не сообщит властям? — Лука чувствует, как у него зуб на зуб не попадает: то ли от вечерней прохлады, то ли от настоящей пиратской жизнь, за которой он словно подглядел в замочную скважину. — Хозяин — такая же развалюха, как и его таверна, — смеётся Рамос. — Тугой на оба уха и знавал ещё моего деда! Служил у него на корабле боцманом. — Твой дед тоже был пиратом? — спрашивает Лука, сбрасывая плащ и натягивая чистую одежду, которую предусмотрительно приготовил для него Жери. — Он был офицером флота Его Величества, — важно замечает Рамос, пялясь на Луку, который понимает, что уже почти привык к этим скользящим по его телу заинтересованным взглядам. — Прочил мне блестящую карьеру на своём корабле и надрал уши, как только узнал, что я выбрал иной путь. — И как тебя угораздило? — улыбается Лука. — Это пока единственное, о чём ты ещё не рассказывал. — Не знаю, стоит ли... — пожимает плечами Рамос, хватая лошадь под уздцы. — Не узнаю тебя, Серхио Гарсиа Рамос, испанский бог любви, гроза морей, — смеётся Лука. — На себя посмотри, Лука Модрич, канцелярская крыса, — фыркает Рамос. *** — Рад тебя видеть, мальчик мой! — скрипит древний старик, посасывая погасшую трубку. — Да вот только позабыл твоё имя... — Вот и замечательно! — кивает Рамос. — Для всех же лучше. Лука окидывает взглядом богом забытую таверну: дощатый пол, который давно не метён, окна с расползшимися трещинами в тусклых стёклах и пара посетителей по углам — постоянных, решает Лука: ему кажется, что они сидят здесь вечность, пустили корни за деревянными, грубо отёсанными столами и покрылись паутиной, такие же ветхие, как эта лачуга и её хозяин. Дунет ветер — и они рассыплются в прах. — О, ты сохранил её, боцман! — Рамос, повернув голову, вдруг озаряется улыбкой, и Лука, проследив за его взглядом, видит на деревянном стуле гитару. — Дааа, — смеётся каркающим смехом хозяин. — Ждёт тебя, красавица! Рамос подходит к гитаре, проводит пальцами по контуру её деки, словно повторяя силуэт женщины и шепчет: — Я скучал... Лука впервые чувствует укол ревности. Рамос касается струн, и гитара отзывается лёгким стоном. Он осторожно обхватывает гриф, садится, кладёт гитару на колени, настраивает и, вдохнув, начинает играть. Старик, приложив к уху ладонь, подсаживается ближе, оживают и завсегдатаи таверны, начиная притопывать в такт мелодии, а Лука, затаив дыхание, чувствует, как по позвоночнику, куда-то в самое нутро, забирается, покалывая, холод, переползая к затылку и заставляя подниматься дыбом каждый волосок. Рамос, закрыв глаза и вскинув голову, стремительно перебирает струны, и Лука, глядя на его приоткрытый рот, ловит себя на мысли, что любовью он наверняка занимается с таким же выражением лица. От этой мысли щёки его начинают пылать, и жар, опускающийся к паху, смешивается с ознобом, заставляя загнанно дышать, прижимая к груди ладони, чтобы унять колотящееся сердце. Рамос обрывает игру и, накрыв пальцами струны, прислушивается к тающему в воздухе последнему аккорду. Лука, зажимает рукой рот: ему кажется, что сейчас его дыхание настолько шумное, что его слышат даже их преследователи, отставшие на много миль. Рамос ставит гитару обратно, не отрывая от неё глаз. — Благодарю тебя... — обращается он то ли к ней, то ли к хозяину. — Мы можем переночевать здесь? — поворачивается он к старику. — Наверху всё свободно, мальчик мой, — хозяин утирает слезящиеся глаза. — Можете выбирать любую комнату... Да хоть все... Нет-нет... — скрипит он, как только видит золотые в руках у Рамоса. — Ты уже расплатился за ночлег... — кивает он на гитару. Лука поднимается вслед за Рамосом по скрипящей лестнице, второй этаж крошечный, комнат всего две. Рамос толкает дверь в одну, потом в другую: выглядят они вполне жилыми, даже есть постель — ветхая и застиранная, но чистая. — Думаю, нам нужно расположиться вместе, а не врозь, если вдруг что-то случится, — говорит Лука. — Согласен, — кивает Рамос. — Вот здесь есть две кровати. — Думаю, лучше расположиться в другой, — твёрдо говорит Лука. — Почему? — удивлённо смотрит на него Рамос. — Потому что кровать в ней одна. — Лука не отводит взгляд, чувствуя, как снова начинают пылать щёки. Рамос подходит к нему вплотную, опирается руками о стену по обе стороны от головы Луки и, наклоняясь к самому уху, спрашивает: — А ты не боишься, Лукита, что я соблазню тебя, заберу с собой, а после сделаю корабельной шлюхой? — Да? — спрашивает Лука, проводя пальцами по его губам. — А ты сделаешь? — Да я прирежу каждого... — выдыхает Рамос и, порывисто сгребая Луку, закидывает его руки себе на плечи, отрывая его от пола, — кто до тебя дотронется... — Он утыкается Луке в шею, продолжая шептать: — ...из постели неделю тебя не выпущу... месяц... год... — Лука шипит от боли: ссадины и синяки после темницы ещё дают о себе знать, но обхватывает Рамоса ногами, начиная трястись от смеха. — Господи... — бормочет Рамос, немного ослабляя хватку. — Я всё думал... Ты, должно быть, такой горячий... там... внутри... — Твою ж мать... — стонет Лука, прижимаясь бёдрами к Рамосу, стискивая пальцы у него в волосах. — ...такой тесный... узкий... — продолжает тот, целуя, куда можно дотянуться, — что рехнуться можно... Наденешь для меня то платье?.. — Рамос добирается до кровати и опускает на неё Луку. — Наденешь? — прижимает он его запястья к постели. — На... надену... — всхлипывая, смеётся Лука, — если ты будешь... хоть ненадолго давать отдых моим ушам... и своему языку... — К слову о языке... — вкрадчиво говорит Рамос, отпуская его. Он сдвигается ниже и, глядя снизу вверх, легко сжимает выпуклость сквозь ткань штанов, заставив Луку дёрнуться и судорожно втянуть воздух сквозь сжатые зубы, и тянет за одну из завязок. — Ты ведь так и не оценил его по достоинству... *** Когда утром Лука просыпается, то первым делом чувствует во всём теле боль и истому. Это новое для него ощущение, странное, необычное. Его кожа до сих пор саднит от побоев и поцелуев, а в ушах звучит: — О, боже... Лукита... Я не рассказывал... но на Ямайке есть ром... такой же... сладкий, как твой... — Гос... поди... заткнись... и продолж... пожа... ты... как всег... да! боже мой... да! Лука закрывает лицо ладонями и улыбается, чувствуя покалывающую волну вожделения. Он открывает глаза и поворачивает голову — подушка пуста. Лука привстаёт, опираясь на локоть: в комнате никого нет. В окно ярко светит солнце. Кажется, он проспал целую вечность. *** — Твой товарищ, с которым ты вчера приехал? — шамкает старик, глядя на Луку с недоумением. — Да, — терпеливо повторяет Лука. — Тот, который играл на гитаре. — Ааа... — тянет старик, глаза его проясняются. — Он уехал... Рано утром, как только заря занялась... И вторую лошадь забрал... «Мне везёт... мне везёт...» — начинает повторять про себя Лука, а вслух спрашивает, не очень-то надеясь получить ответ: — Он что-нибудь просил передать? Мне?.. — Я не очень-то расслышал... — говорит хозяин, медленно протирая мутную кружку из толстого стекла. — Кажется, твердил, что-то про остатки чести и про то, что ещё не готов пока сворачивать головы птенчикам... Пусть, мол, побудут в гнезде... — Дьявол... — шепчет Лука, с отчаянием глядя сквозь трещины окна на дорогу, уходящую к бухте. *** Серхио стоит на берегу, любуясь на свою горделивую «Фурию Роху», покачивающуюся на волнах. Он приглаживает растрепавшиеся на ветру волосы и замирает, втягивая запах рубахи: она пахнет Лукой. Этот запах преследует его целое утро: ему кажется, что его одежда, кожа, волосы — всё впитало этот аромат. — Ничего... — бормочет он. — Выветрится... Не в первый раз... Хуже с мыслями: они будто тоже пропитаны Лукой, так и норовя повернуть к нему, о чём бы Серхио ни начинает думать. — Ничего... — повторяет он. — И это пройдёт... Вот только выйдем в море... Команда уже ждёт капитана и радостно приветствует его, Серхио треплет по плечу каждого, белозубо улыбаясь, и отдаёт приказ без промедления поднять якорь: оставаться дольше было бы опасно — за его головой по-прежнему идёт охота. Серхио долго смотрит на исчезающий в морской дымке берег, после вздыхает и бросает помощнику: — Ямайского рому мне в каюту... Да побольше... Он растягивается на узкой койке и закрывает глаза в надежде хоть немного забыться сном, поэтому, когда скрипит дверь, Серхио, не разлепляя век, машет в сторону стола, приказывая: — Поставь туда... — и осекается, замирая с протянутой рукой, почувствовав острый холод лезвия у себя на шее. — Я не рассказывал, — раздаётся над его ухом знакомый низкий голос, и губы Серхио начинают растягиваться в улыбке, — как одна бешеная канцелярская крыса проникла в каюту капитана пиратов и отгрызла ему...