Канцелярская крыса

Поднимающийся по трапу Иван в компании двух девок вызывает сенсацию. Сбегается, побросав все дела, практически вся команда. Даже суровый обычно капитан судна улыбается и приобнимает ту, что повыше, за талию, позволив ладони соскользнуть на крепкое бедро: — Сеньора, — игриво картавит он, — спросил бы, не встречались ли мы раньше, но не буду. Я бы наверняка запомнил эту встречу. — О да! — подтверждает сеньора глубоким контральто. — Вы и запомнили. А я вот просто не узнаю вас, капитан. Сейчас что-то подозрительно напоминающее мушкет упирается мне в ногу, а в прошлый раз у вас, кажется, даже яйца втянулись куда-то внутрь. Девка сбрасывает капюшон. Капитан, оказавшись буквально в объятиях пирата, бледнеет, а патрон Ивана, тоже вышедший на палубу, посмотреть, что за шум, тянется к карману штанов. Позабытый всеми Лука подбирается ближе, но из кармана появляется всего лишь фляжка. Рамос тем временем прижимает кинжал к горлу своего неудачливого поклонника и жарко шепчет прямо в лицо: — О, я с удовольствием продолжил бы этот многообещающий флирт, но вам, кажется, нужно в гальюн. А к вашему патрону у меня есть предложение, от которого не отказываются. — Эй, чего встали? Нечем заняться? — командный голос, хоть и исходящий от пирата, действует на всех отрезвляюще и, не дождавшись приказов от начальства, все разбегаются по своим местам. Рамос исчезает в каюте, галантно поддерживая патрона под руку, а капитан поспешно удаляется, поддёргивая бриджи. — А Ракель потом тебя не прибьёт? — спрашивает Лука Ивана. — Я ей письмо оставил в нашем секретном месте. Пойдём, найду тебе переодеться, пока твой пират очаровывает нашего владельца. В матросских штанах и рубахе Лука чувствует себя настоящим морским волком и одновременно мальчиком, которого впервые привели на настоящий корабль и велели ничего не трогать. Он подставляет лицо солёному ветру и думает о будущем. Плавание будет недлинным: Серхио в обмен на вечную безопасность от пиратов собирался попросить высадить их в какой-то бухте, где его ждёт «Фурия Роха» — кошмар торговых судов и офицеров королевского флота. Не факт, что их дороги после этого не разойдутся. Хорошо бы записать всё, что случится — чтобы перечитывать в старости, если он, конечно, доживёт до сколько-нибудь преклонных лет. Лука хлопает себя по лбу. Дневник — хранитель его самых сокровенных мыслей — остался дома. Но до отхода ещё есть минимум час, а соглядатаи наверняка следят за домом Ивана, так что... Он соскальзывает с трапа и растворяется в портовых тенях. Прижимаясь к стенам, крадётся и преодолевает почти половину пути, когда на его плечо опускается тяжёлая рука, а в бок упирается остриё: — Попался! *** Странно сидеть в кандалах, чувствуя ломоту во всём теле после ночи на соломе, едва ли делающей удобнее каменный пол камеры, и смотреть на другого писца, который поглядывает в ответ с явным отвращением. Лука ошибся: всю тягомотину решили провести полностью, устроив показательный процесс, дабы никто более не соблазнился помогать пиратам. Свежеиспечённый начальник тоже не испытывает к Луке симпатии, хотя именно благодаря ему получил свою должность. Он поджимает губы и демонстративно отходит подальше. Кивает писцу и холодно спрашивает: — Что вы можете сказать о двух убийствах в день исчезновения Рамоса? «Мне везёт», — напоминает себе Лука, разлепляет пересохшие губы и широко улыбается: — Вышло так, сеньор, что дознаватель боялся крыс. Просто на дух не переносил. А они здесь как назло кишмя кишат. И, увидев одну, он так взволновался и расстроился, что от отчаяния убил охранника и перерезал себе горло, чтобы избавиться от лицезрения сей мерзости. И я не виню его. У этой здоровенной крысы был такой огромный, почти человеческий... Удар по лицу прерывает его речь, и Лука начинает смеяться, наслаждаясь вкусом собственной крови. Дознаватель наклоняется к нему и шипит: — Где Рамос? Лука доверительно понижает голос: — Он решил искупаться. Разделся донага, окунулся в волны, и русалки, а вы не можете даже представить, сеньор, сколько в наших водах русалок мужского пола, приняли его за своего, учитывая размер его... Лука всё ещё смеётся, когда совершенно потерявший самообладание дознаватель сбрасывает его со стула на пол и пинает сапогами, только старается свернуться и прикрыть пах и живот локтями и коленями. Когда его волокут из допросной обратно в камеру (никто не стал заморачиваться с перетаскиванием туда стола, он в конце концов не известный и опасный пират), Лука хихикает, вспоминая писца, не знающего, фиксировать ли всё, что он услышал, и его выражение лица — сложную смесь брезгливости и благоговения. Кандалы снять никто не озаботился, и Лука бредёт к крохотному зарешёченному окошку под печальное побрякивание. Луну увидеть не удаётся: небо затянуто тучами, но ветер приносит запах моря — в основном гниющих водорослей, но и этого достаточно, чтобы представить корабль, уходящий вдаль на всех парусах. Лука тихо улыбается. Ему почти не жаль, что вышло вот так. Он получил приключение всей жизни, и завтра для него действительно не наступит. Точнее, послезавтра — завтра будет суд, на котором ему не дадут слова, зачитав сочинённые дознавателем показания, а потом — виселица. Конечно, такого представления, как Чехо, он не устроит, но, хотелось бы верить, сможет держаться со всем достоинством канцелярской крысы. До конца. Интересно, придёт ли Рамос к нему на могилу, как обещал? И будет ли у него могила?.. Размышления прерываются звуком отодвигаемого засова. Дверь приоткрывается, и можно расслышать тихий разговор: — Он, конечно, не слишком опасен. Просто жертва Рамоса, который заставил его, не хочу думать, какими методами, и свёл с ума, но безумцы непредсказуемы и... — Мне показать вам королевский приказ? Или напомнить, кому вы обязаны тем, что именно вас выбрали из всех кандидатов на освободившееся весьма тёплое место? — Как пожелаете, сеньор. Моё дело предупредить. — Вы предупредили. Я благодарен за заботу и прошу оставить нас: это дело не терпит лишних ушей. В камеру, склонившись, чтобы не стукнуться о притолоку, входит высоченный мужчина с подсвечником в руке, одетый, будто собрался, по крайней мере, на бал. — Жери... — машинально произносит Лука. — Жерар Пике Бернабеу, — поправляет его каталонский аристократ и бормочет, обращаясь явно не к заключённому: — Черти бы тебя взяли, Сесе!.. Из-за тебя за мной однажды закроется такая же дверь... — Чем обязан? — интересуется Лука. — И что за королевский приказ? — Он слишком вошёл в новую роль и не хочет снова заискивать и мямлить. Пике оглядывает его и ухмыляется: — Да нет никакого приказа. Этот слизняк слишком привык лизать чужие задницы — и, увы, не в прямом смысле, а то мог бы осчастливить пару-тройку извращенцев. Даже бумаг не спросил. Идиот. — Тогда зачем вы здесь? Где Рамос, я всё равно не знаю. — Зато я знаю. *** Лука щурится от утреннего серенького света, когда Пике буквально за шиворот тащит его прочь. У Жери — а Лука про себя называет его только так — неожиданно яркие голубые глаза, темная борода, не скрывающая губ, явно привыкших к улыбке, но сейчас недовольно сжатых. За очередным углом Луку отпускают, и он почти падает, но его подхватывают знакомые руки и знакомый же голос ворчит: — Вот уж не знал, что канцелярские крысы тоже бегут с корабля... Пике раздражённо прокашливается, и Рамос оборачивается, подходит и обнимает его. Пике сжимает его плечи и вполголоса просит: — Будь уже осторожнее, хватит с меня тюрем, сплетен и прошений на имя короля. — О, Жери, я буду скучать. Но ты мне теперь ничего не должен. Кроме маковой настойки, чтобы я смог забыть размеры твоего... Пике, смеясь, зажимает ему рот и смотрит на Луку: — Ты тоже будь осторожен. Это чудовище гарантированно испортит тебе жизнь. Укоротит её уж точно. Ты верхом ездить умеешь? Лука кивает. Рамос высвобождается из рук Жери: — Нужно было в канцелярию идти. Оттуда путь в пираты, я смотрю, гораздо короче, чем с флота. О, твои лучшие жеребцы? Польщён, хотя они всё равно не сравнятся с тобой, особенно в... — Езжайте уже. До бухты два дня пути. В седельных сумках припасы и немного денег. Надеюсь больше никогда вас не увидеть. Рамос вскакивает на лошадь и поднимает руку в прощании. Лука укутывается длинным плащом, следует его примеру и думает, что везение продолжается.