Часть 4
2 августа 2019 г., 14:18
— Ты когда-нибудь целовался? — пьяный голос Аркадия произносил это в тот вечер крайне заинтересованно. Тогда во всем доме, а казалось, во всем мире, царила гробовая тишина. Все существа ждали ответа. Корнилий опустил свои желтые глаза, рассматривая потертые коленки черных джинсов.
— Нет, — ответ был тихим и… печальным. Будто его это задело, — никогда…
В комнате вновь нависла тишина. Алкоголь в крови Мечева не давал ему мыслить разумно. Поэтому он не разделил той боли, которую испытал его друг в момент ответа на откровенный вопрос. Он с шумом подвинул свой стул поближе к Змиенко и наклонился к его лицу настолько близко, что носы их чуть не соприкоснулись друг с другом.
— Исправить? — может под действием алкоголя, а может еще от чего-то его щеки стали еще больше, еще розовее. Впрочем, все его лицо стало красным, как волосы Корнилия. Слышались лишь звуки сверчков, будто на своем языке говоривших Аркадию: «Чего ты тянешь? Поцелуй его!» И он послушал их, а может сам догадался, но их высокие голоса перемешались с тихим стоном и глубоким вдохом Аркадия. Змиенко почувствовал внутри себя сильный запах алкоголя. Теперь сверчки обращались именно к нему: «Поцелуй его в ответ!» Но Корнилий не слышал. Наверное, он не знал их языка. Он остался сидеть почти неподвижно. Лишь тело чуть наклонилось вперед, оттого что одноклассник взял его за шею и притянул к себе. По телу Змиенко пробежали мурашки, но он остался неподвижен. Когда Мечев отпустил его тонкие губы, не открывая глаз начал медленно отодвигаться назад, рука так же медленно сползла по телу обратно к своему хозяину, Корнилий уже открыл глаза, но вновь сверлил глазами коленки, словно Аркадий только лишь помешал ему заниматься этим делом, ничего более. У него были смешанные чувства: хотелось смеяться, хотелось молча встать и уйти или же засмеяться, а может, сорвать с Мечева одежду и продолжить то, что тот так искусно начал. Но единственное, что он сейчас делал — это молчал и мял свои пальцы от смущения.
— А ведь родители скоро придут… — казалось, что Аркадию было плевать на то, что испытал его друг, или не друг, ему просто надо было сделать дело и он сделал.
Ну, а дальше вы знаете…
***
То что произошло стало поводом сегодняшней бессонной ночи Змиенко. Эти два поцелуя… Он шестнадцать лет ни с кем не целовался и даже никого не обнимал кроме родителей. А тут два поцелуя за один вечер. Один из которых подарил он. Он лежал на своей кровати, подперев руки под голову и думал. Каждый раз эти два момента представлялись ему по-разному: как счастливый момент, как-то, что определенно все осложнит, как что-то негативное постоянно разное! «Ну почему? Почему я не могу просто уснуть?» — при каждой такой мысли он зажмуривал глаза в попытках прогнать эти картинки в голове. Это уже были не образы. Но, по крайней мере, от последнего ему не становилось хуже. сверчки все еще что-то шептали, но, черт возьми, на кой-черт они сдались Змиенко? Наверняка сейчас ничего путного они не советовали. Тупые твари… Сейчас первый попавшийся под руку был виноват. И это были сверчки. Это они посоветовали Мечеву сделать то, что он сделал. Это они принесли ту бутылку вина, и это они! Они посадили зад Корнилия за одну парту с Аркадием. Тупые, тупые твари… Сейчас он жалел обо всем. Начиная тем, что он сегодня не помыл голову, и заканчивая тем, что родился в этой чертовой России (или вовсе о том, что родился). Сейчас действительно хотелось поменяться местами с Аркадием, который наверняка сейчас спал без задних ног на удобной одноместной кровати, укрывшись теплым темно-синим пледом. Завтра он точно ничего не вспомнит, а Корнилию жить с этими двумя поцелуями всю жизнь. Она сейчас казалась ему вечностью… Суббота и воскресенье. Несмотря на неизмеримую любовь к этим двум дням недели, эти предстоящие два дня были такие, словно Корнилий попал в преисподнюю. Хотя в этом плане субботнее утро Аркадия ничем не отличалось. Головная боль с похмелья испортило планы Мечева все два дня читать книги и делать уроки. Он проснулся около двенадцати и еще около пяти минут просто сидел на краю кровати, пытаясь ответить на пять вопросов: кто он, где он, сколько вчера выпил, какой сейчас год и на какой странице книги он остановился. — Четыреста сорок девятая! — в озарении, но все еще вяло произнес он. Осталось ответить на остальные четыре. На кухне слышалось шипение масла на сковородке. Видимо, мама Аркадия что-то готовила. Он надеялся, что это блины. Но нельзя было показываться в таком виде, не выпившая ни рюмки за свои сорок лет мать могла заподозрить что-то неладное. Поэтому он на цыпочках пробрался в ванную комнату (ему повезло, что дверь в кухню была закрыта, иначе бы женщина, стоявшая у плиты боком к дверному проему, боковым зрением заметила бы крадущуюся фигуру) и так же тихо закрыл дверь на замок. В зеркале он увидел что-то страшное и нечеловеческое, будто перед ним стоял физрук, пришедший в школу после… о боже! Нормативы по физкультуре! Они совсем вылетели из головы девятиклассника, хотя он чувствовал там такую трещину, из которой могло вылететь абсолютно все, включая само хранилище. Но сейчас было главным не физкультура. Сейчас нужно было как можно быстрее принять обезболивающее и освободить рот от этого ужасного запаха. Так он и сделал. Секундный звук льющийся из крана воды заставил голову Мечева гудеть в раздражении. «И как Корни справляется с этим каждую неделю? Наверное, он привык…» — даже думать было болезненно. Его собственный голос в его собственной голове звучал так, будто кто-то поставил звук на полную. Вот только как убавить его Аркадий не знал. Он медленно направил зубную щетку в рот. Когда что-то елозит тебя изнутри, звук становится еще громче. Избавившись от запаха изо рта в большей степени, Мечев выдавил из шуршащей упаковки две таблетки «Ибуклина» и запил нефильтрованой водой. На вкус она казалась, как и очищенная. Еще раз посмотрев в зеркало, он поправил выскочившую непослушную прядь блондинистых волос и попытался сделать сонное, а не измученное лицо. И у него получилось достаточно хорошо, он даже смог бы стать актером и играть на большой сцене, но сейчас у Мечева как никогда сильно болела голова, и ни одна мысль не могла войти в нее. Аркадий вошел в кухню, еле поднимая ноги, потирая сощуренные от зимнего солнца, светившего из окна, голубые глаза. На сковородке румянились толстые и хрустящие оладьи. — Доброе утро, — сонно произнес он, хотя знал, что оно совсем не доброе. — Доброе, — ответил женский нежный голос. Светловолосая женщина в красном фартуке отвернулась от плиты, чтобы взглянуть на своего сына и улыбнуться ему. В белой свободной пижаме он походил на ангела, — ты сегодня поздно проснулся. — Да, — растянул он и снова потер правый глаз, — что-то голова разболелась, жутко устал под конец полугодия… Он уселся за стол, за которым около шестнадцати часов назад они с Корнилием распивали красное полусладкое, разговаривая о… о чем, он не помнил. Просидев за ним пару минут в надежде вспомнить, какую ересь вчера наплел однокласснику, он понял, что совершенно не может вспомнить, будто того вечера и не было, он открыл деревянный шкафчик кухни и достал оттуда коричневую баночку с какао. Дождавшись его растворения в кружке с кипятком, он снова сел за стол, ожидая порции горячих оладушков, которая подошла к нему в ту же минуту. Аркадий окунул один из них, не так сильно жгущим его пальцы, в отличие от других оладьев, в яблочное варенье и принялся за трапезу. Завтрак Змиенко начался несколько иначе: не отошедший от бессонной ночи злой Корнилий после процедуры умывания зашел на кухню. Там его никто не ждал. Мать ушла работать, а отец наверняка спит после тяжелой ночи, чем-то походившим на ночь своего сына. Вот только он не целовался со своим собутыльником… Ну да не важно! Окно этой комнаты не было на солнечной стороне, поэтому в столовой царил мрак. Это понравилось рыжеволосому девятикласснику, а от такого вида на его лице проявилась еле заметная улыбка. Он с шумом открыл холодильник и достав оттуда плавленый сыр, поставил воду в электронном чайнике кипятиться. Мысли все еще не покидали его. Он пристально смотрел на булькающую воду в чайнике, на поднявшуюся саму по себе кнопку на нем, на утихающую воду, но не видел его. Видел лишь Аркадия — одноклассника, сидящего с ним за одной партой, с белыми кудряшками и в клетчатой бабочке. Который вчера вечером поцеловал его… «Змиенко, блять, ты говоришь, как ванильная семиклассница!» — очень хотелось послать самого себя к чертям, но, увы, это невозможно. Остается лишь терпеть подобные мысли, надеясь, что это пройдет, будто это переходный возраст. — Од-д-дин, — кряхтя произносил Аркадий каждый раз, когда его руки сгибались и опускали тело ниже, — д-д-два, — после каждого отжимания ему требовалась передышка, — тр-р-ри… ч-ч-четыре Мечев в бессилии упал на мягкий бежевый ковер, глубоко дыша и пытаясь восстановить дыхание. Ему не нужны были проблемы ни по одному предметы, поэтому он еще за завтраком принял решение не слушать предложений Корнилия по поводу того, как избежать сдачи нормативов и самому не выдвигать никаких идей. К тому же тот даже не ответил на его поцелуй! Ах да, совсем забыла рассказать! Память к Аркадию начала возвращаться еще за завтраком, а в момент прилива воспоминаний самой первой мозг показал ему картинку, как тот касается своими пухлыми губами рыжеволосого друга, который так и продолжил сидеть с точно таким же выражением лица. Разве что оно стало всего на один процент озадаченней. Это и стало причиной того, что на белоснежную пижаму Аркадия пролилось темное какао и сейчас его мама пыталась вывести это пятно. Многое в поведении Мечева казалось странным даже самому Мечеву. Ему было совершенно все равно, что Корни был его другом, плюс ко всему, парнем! Нет. Его смущало то, что тому было совершенно все равно на его проявление чувств. Пусть это было по пьяни, но черт возьми, это было! При приседаниях, отжиманиях и качании пресса Аркадий все еще думал о том, как подло тот с ним поступил. Это прибавляло ему сил. Физкультура во вторник пятым уроком. Времени было мало, но хоть что-то сделать стоило. Пять уроков, которые нужно было сделать к понедельнику, он отложил до воскресного вечера. Обычно, к этому времени у него были готовы все уроки на неделю, но сеута по, как ему казалось, ненужному предмету ему все равно не хотелось, а по всем предметам, кроме алгебры и английского, итоговые были написаны, (учителя этих предметов всегда тянули с контрольными работами под конец четверти) причем, на отлично. Аркадий понимал, что Змиенко не в чем виноват не был. В конце концов, тот не клялся ему в вечной верности перед священником и кучей приглашенных гостей. Он бы завязал свою любимую белую бабочку и надел бы бежевый жилет под белоснежную рубашку, а сверху бы был идеально отгладенный черный пиджак. Мама бы наверняка была в своем бледно-красном платье до пола с вырезом, начинающимся чуть выше колена. Все бы прошло идеально, они бы обвенчались, купили бы уютный домик где-нибудь возле моря и каждый вечер пили бы чай на крыльце, любуясь на розовеющее море, а по особым вечерам пили бы вино из тонких прозрачных бокалах… Но тот, сволочь он такая, не ответил Мечеву на поцелуй! А еще в России однополые браки запрещены и им бы пришлось покинуть страну по достижению восемнадцати лет, а что дальше? Корнилий бы устроился на работу, а Аркадий бы учился в университете, возможно, он бы открыл свою книжную лавку, и это бы приносило им небольшой доход. Но Змиенко уставал бы на работе, приходил бы уставшим и никаких разговоров на крыльце, распивая чай. А еще он не поцеловал его в ответ! Да, он в верности не клялся, но Мечев все равно винил его. И себя тоже. Но в отличие от своего белобрысого друга, Корнилий помнил и второй поцелуй. Ответный. Хоть он пришел, по всей видимости, по Почте России, но ведь пришел! Это уже больше чем ничего, гораздо больше! Мысли и эмоции все еще петляли в его голове от «Выходи за меня замуж» до «Лучше бы домой поехал». «Если он вспомнит… то все, дружбе конец! , такие мысли пугали его больше всего, — если бы этот кретин не поцеловал меня, то все было бы хорошо. Дьявол!» В отличие от Аркадия, который сейчас так усиленно занимался, что завтра ему будет еще болезненней встать с кровати, чем сегодняшним утром, Корни пытался найти другие методы выигрыша в данной ситуации. Он открыл ноутбук, стоящий на его письменном столе, и открыв вкладку браузера стал усердно печатать запрос. Через полчаса экран телефона Аркадия загорелся в предупреждении о входящем звонке. Звонил виновник его тревожности на ближайший месяц — Змиенко. Блондин еще несколько секунд смотрел на экран, выбирая между двумя кнопками — зеленой и красной. Выбор пал на принятие вызова, Аркадий откашлялся и стал ждать, пока собеседник заговорит первым. Змиенко тоже не за секунду набрал выученный наизусть номер друга. Одиннадцать цифр в поле ввода то и дело стирались резким прикосновением большого пальца Змиенко. Но все же под песню группы Queen «Don't Stop Me Now» он собрал всю свою уверенность и нажал на зеленую кнопку вызова. Послышались гудки. Еще. И еще. А потом тишина и еле слышимое дыхание. Знакомое до мозга костей дыхание. В комнате каким-то непостижимым образом навис запах одеколона Мечева. Как он пахнет Корни тоже знал. — Я знаю, что нужно, чтобы не сдавать нормативы, — пытался заинтриговать Змиенко своего одноклассника. — И как же? — произнес в трубку Аркадий. — Во вторник в школе будет утренник для первоклассников. Мы можем попроситься его вести. У меня связи с Дедом Морозом, он что-нибудь придумает. Аркадий усмехнулся. Связи с Дедом Морозом… это звучало смешно. — Н-нет! — еще сутки назад Мечев бы охотно согласился на это, но после того вечера… — нет, Корни, я буду сдавать нормативы, я не сбегу! Это подло. — Ой, да ладно тебе, — прошипел он, — больно мы нужны физруку… Да, в начале он поорет немного, но в конце концов успокоится. — Нет, Корнилий, — Мечев оставался непоколебим. Он сдержал короткую паузу и выдохнув, пытаясь успокоить сердцебиение, которое участилось у него из-за волнения, — мы разные! Ты как Кроули, а я — как Азирафель. Мы совершенно разные и у нас разные пути… ТЫ мне даже не нравился никогда! — Тогда зачем нужно было целовать меня? — Корнилий явно погорячился, совершенно забыв, что тот мог и не помнить этого. — Я был пьян! — он не понимал зачем оправдывался, — ты даже не ответил мне взаимностью, и кто ты после этого? — Я ответил, долбо… — Змиенко воздержался от желания обматерить тупого Аркадия, который не понимал, что о таком не говорят по телефону. Хотя начал этот интимный разговор именно Корнилий, но кого это волновало, — что по-твоему было на улице? В трубке была тишина. Аркадий понял свою оплошность. Но ведь это не он заговорил на эту тему! Это был Корнилий, почему виноват должен был быть Мечев? — Это не важно сейчас, — он врал. Это было еще как важно, — мы по разные стороны баррикад, Корни. Ты пойдешь своей дорогой, я своей, пока… После недолгой тишины послышался короткий гудок. Аркадий сбросил звонок до того, как его бывший рыжеволосый друг успел что-либо сказать. Он в ярости кинул телефон на кровать так, что гаджет подлетел на мягком матраце и с шумом упал на пол. Упал, но не разбился. Теперь можно было и материть его. Тишина делала еще хуже. По телефону это было еще хуже. Кто так вообще делает? Только бессердечные кретины, которым было все равно на собеседника. Но Аркадий к таким не относился. Он был не меньше подавлен, чем Змиенко. Сколько бы он не пытался, но картинка о взаимном поцелуе все не всплывала в его голове. «Он не мог соврать. Зачем ему это?» — повторял себе Аркадий все оставшееся время. Он верил этому, но все равно повторял, повторял, повторял. В этот день двое девятиклассников школы номер шестьсот шестьдесят шесть, сами не замечая того, признали себя гомосексуалами. А что здесь такого? Каминг аут — обычное дело.
