оттенками

Питеру иногда кажется, что нет ничего страшнее боя с самим собой. Он может подготовиться к любому сражению, просчитать благодаря Карен любые слабые места противников, но стоит ему ступить в эту темноту внутри, как отключаются все инстинкты. У Питера нет приоритетов, они исчезают под давлением разума и чужих мыслей, рассекающих кожу случайными успокаивай себя Паркер фразами. Иногда ему хотелось, чтобы всё это на его теле нашло другой выход или же просто закончилось. В одно мгновение. В последнее время Пит всё чаще пробивает поисковик странными запросами вроде: проступают ли фразы на покойниках. Если Нед и бросает взгляд на строку поиска, то предпочитает думать, что это для дела. Но у Питера нет никаких дел — он не патрулирует город уже третий день. Питер не часто сталкивается со взрослыми людьми, не скрывающих фразы. У Мэй на руках почти ничего нет, не считая небольших фраз от её возлюбленного, и она их не скрывает. Питер своё тело упаковывает в большие вещи, старается закрыть каждый участок кожи, чтобы никто не увидел. Но с ещё большей тщательностью Пит надевает маску равнодушного парня. Словно его ничто не тревожит, словно люди, которые специально думают о нём плохие вещи, чтобы раззадорить, никак его не беспокоят. Он предпочитает успокаивать себя мыслями о том, что всё происходящее — лишь временный промежуток. Изо всех сил старается думать, что фразы — не основополагающая вещь, не решающая его жизнь и будущее. Питер правда хочет так думать, но сбивается с мысли и в очередной раз замуровывается внутри себя. Парню очень интересно, как со всем этим справляется Старк. Наставник, переживший столько, сколько не переживал никто из окружения парня, обязательно имеет какую-то пилюлю, какое-то знание, которое помогает справляться с этими чёртовыми фразами. Сколько людей любили Тони Старка — столько же и ненавидели. Собственно, если добавить к Паркеру ещё и личность Человека-паука, то всё равно не получится уравнять эту адскую смесь издевок и ненависти на его теле со словами благодарности. Питер лишь единожды видит на чужом предплечье ты виноват и какую-то дату. Интернет-запрос подсказывает день, когда случилась трагедия в Заковии. Несмотря на то, сколько прошло лет, кто-то всё ещё не может смириться с произошедшим и это — больно. На обычную шутку насчёт смущения Питер впервые никак не реагирует: не шикает, не отмахивается, не краснеет, а молча смотрит на костюм, опасно побледнев. Старку требуется полминуты, чтобы понять, в чем дело.       — Совсем плохо, Пит? — спокойно спрашивает он, пригубив к стакану. — Неужели подростки в наше время настолько жестоки?       — Вы даже не представляете насколько, — слабо усмехается парень, отправляясь к ванной комнате. Примерка, инструкции, тестирование и остальные стандартные процедуры быстро выметают ненужные мысли из головы, но стоит снова столкнуться с переодеванием, как Питер мрачнеет. Он не знает, почему так происходит: словно тело чувствует какую-то угрозу — опасность, и из-за этого напрягается до предела. Тони ничего не говорит даже когда Питер начинает собираться домой. Молчит, когда парень что-то лепечет про патрулирование, хотя отчёты не приходили уже около недели…       — А что люди думают о Человеке-пауке? — только и спрашивает он.       — Не знаю, — пытается равнодушно пожать плечами парень, — не видно за остальными фразами. В следующий раз они затрагивают эту тему через месяц, если не больше. Питер воспрянул духом и снова в состоянии шутить и улыбаться. Он, наконец, не боится по-быстрому переодеться в мастерской, повернувшись к Старку своим новым «приобретением» — ты слишком хорош для такого, как я.       — Моё, — едва слышно говорит Тони, вынуждая Питера дрогнуть от прикосновения к коже. Питер неверяще оборачивается, шокировано уставившись на мужчину, который с дежурной ухмылкой спрашивает, хочет ли Пит узнать, какая любимая фраза у него на теле. С явным опозданием Паркер кивает и прикусывает губу, смущённо проходясь взглядом по вы мне так нравитесь, мистер Старк.       — Ого, — едва выдавливает парень, расправляя плечи. — Знаете, кто Ваш поклонник?       — Разумеется, — кивает мужчина, — тот, кто слишком хорош для такого, как я.