Не лошадь, а лебедь

Ее поймали. — Н-нет, пожалуйста, — сорвалась мольба с губ. И сколько бы она ни просила, сколько бы слез ни лила, все без толку — она была бессильна: без магии, без особых физических сил, что она может против металла, нескольких сильных мужчин и одного мага? Как иронично… инквизицию создали сами маги, магглорожденные, что так и не смогли принять свои способности, для истребления себе подобных. Они верили в то, что их сила дана им дьяволом, и Розамунда чисто по-человечески их жалела. Они так глупо и фанатично верили в небылицы, что их было жалко, как отсталых детей, не понимающих, что с ними вообще что-то не так. Она не хотела боли, а потому проклинала. Жалела, но ненавидела, шутка ли? Боль. Везде чувствовалась боль, казалось, каждая клеточка разрывается, и девушка задавалась вопросом, как она еще не потеряла сознание? Сначала ее опорочили, все поочередно, отчего Розамунда кричала, словно раненный зверь. Казалось, в глазах на секунду померкло от нестерпимой боли, от того, как прижигают интимные места наколдованным огнем. А нет, она и вправду потеряла сознание, только в чувство ее привело не солнце, светящее в глаза, отчего можно было бы подумать, что это был всего лишь плохой сон, а заклинание магглорожденного. Маггла с палочкой. Смех резал слух, глаза не прекращали слезиться, а щеки уже давно красные и чешутся от количества пролитых соленых капель, только девушка этого совсем не замечала — это было совсем незначительным раздражителем, в отличие от… всего этого. А Розамунда все продолжала надрывать голосовые связки, жалея, что даже стихийный выброс не вызвать — бастарды, они надели ей ошейник, блокирующий любую магию. Голос пропал тогда, когда закончилось ее опорочивание, из горла выходили только потусторонние хрипы инферналов. На пару минут ее оставили, не знамо почему, ведь сострадание или сочувствие им незнакомо, как и жалость. За те пару минут, что Розамунда судорожно дышала, смотрела пустым взглядом в каменный потолок, она тряслась и пыталась придумать способ хотя бы убить себя, но ясно поняла одно — это только начало. Это пугало. Ей не хотелось такой кончины, только вот ее никто не спрашивал: ворвались в ее мирную и спокойную деревеньку, где девушка работала травницей, да увезли с собой. Теперь понятно, для чего. Не ожидала девушка еще и того, что после ее будут подвергать пытками несколько часов кряду. «Уничтожить ересь», «наказание за грехи», «дьявольское отродье», все это открыло глаза на суровую реальность. Смотря, как разжигают огромный костер под ней, голая юная девушка могла лишь надеяться, что это будет безболезненно. Очень хотелось в это верить. Слезы вновь покатились из полных страха глаз. — О, Всевышний, молю тебя, не дай мне почувствовать боли, пожалей дитя свое и даруй быструю и безболезненную смерть, прошу… — прошептали сухие и полопавшиеся губы. Ресницы сомкнулись, когда ноги почувствовали жар, но из-под них все равно рекой струились слезы. — Нет… — скулеж, на грани визга. Боль. Боль. Боль и еще раз боль. Когда пламя начало жадно пожирать кожу, мясо, а после и кости, невозможно было не кричать, не орать и не дергаться, бессмысленно пытаясь вырваться. Она была словно бабочка, нанизанная на иглу для просмотра за стеклом коллекционерами. Наконец, психика не выдержала, сердце, до этого заходившееся в рваном, быстром-быстром ритме, лопнуло, как мыльный пузырь. Раз — и остановилось, замерло, как неработающие и старые часы. Крик еще секунду эхом прошелся по площади, отражаясь о каменные фасады зданий. Маг быстро подошел поближе к костру, достал палочку и проверил заклинанием состояние ведьмы. — Мертва. — вынес он вердикт, нахмурившись. Толпа разочарованно зашепталась, и лишь некоторые обрадовались — ведьма умерла, не выдержала, значит в ней была ересь, скверна! Значит она была нечиста душой и помыслами! — Дурак, это значит, что ее душа сбежала! — дал подзатыльник своему сыну тучный мужчина, — она не догорела на священном костре, понимаешь ты или нет, олух неотесанный??! А душа тем временем пересекала мир живых и мертвых, попадая в безвременье, место, где не существует ни времени, ни эмоций. Только лишь странный покой и ожидание.