Nigredo

      День подходил к концу. Очередной серый, ничего не предвещающий, совершенно пустой день. Все повторялось, как и всегда: в приюте шум, гам, вновь кого-то усыновили, счастливые родители увезли домой теперь уже своих детей, а он стоял у окна и смотрел, не понимая, почему не он?       Чону сидел в церквушке при приюте, в котором он рос, и все, как обычно: он сидит на лавочке второго ряда, смотрит на икону сквозь горящий огонь свечи, и просит у Бога поддержки. Уже шестнадцать лет он мечтает о семье, просит всех святых, но к его молитвам глухи, никто не посылает Чону помощь, и он день ото дня остается в одиночестве, прячась от всех счастливых и довольных здесь, в небольшом помещении церкви, куда никто не заходит за ненадобностью, ведь остальным детям так везет — никто не задерживался в приюте дольше, чем на год. Никто, кроме Чону. Он единственный живет здесь с младенчества, каждый день на протяжении шестнадцати лет проводит с одними и теми же воспитателями, учителями, строгим директором и психологом.       У него нет друзей, потому что мальчик не видит смысла заводить дружбу с теми, кто вскоре покинет стены приюта. Они уедут, забудут Чону, потому что там их будет ждать семья, школа, новые друзья, а он останется здесь, снова один, в непонимании и ненависти к себе самому. Потому что очевидно же — дело в нём. И плевать, что говорят другие. Никакой он не особенный, никому не нужен, и даже Бог оставил его в этой маленькой церкви, не слушая громкий шепот потерянного ребенка. Кто поможет, когда в груди бьется израненное сердце, не верящее в любовь? Ему хочется кричать от боли и обиды, но он отчаянно молится.       – Неужто для меня нет семьи? – шепчет он, поджимает губы, глядя на икону какого-то святого. – Неужели я навсегда останусь одиноким?       Но ответа он не услышит, потому что он один. Всегда один. И Чону чувствует, как в нём снова что-то ломается. В его груди уже давно руины из разбитых ожиданий, израненных чувств и дотла испепелённой надежды.       – Помоги мне, Боже! Неужели ты не слышишь моих молитв к тебе? Я же здесь, стою перед тобой. Повернись ко мне, наконец, лицом, а не спиной, разве в тебе нет сочувствия ко мне? Мне надоело сострадание в глазах остальных, я хочу испытать счастье, как и все. Я хочу называть кого-то своей семьёй. Мне тоже нужна любовь, Боже. Так почему ты отнял её у меня?       Мальчику всего шестнадцать, но он выглядит старше: в его глазах не горит юношеский огонь, он смотрит из-под опущенных ресниц, нахмурив брови, словно он прожил большую часть жизни и знает, что впереди нет ничего, только лишь существование, бессмысленное и пустое.       Он уже не плачет, выплакал всё пару лет назад, когда видел, как новоиспеченные родители смотрят на него не дольше секунды, потому что "не то".       Взрослые приходят в приют и смотрят на детей словно на товар. Они пытаются выбирать сердцем, но все же продолжают полагаться на разум. Им важно всё знать о своём будущем ребенке: группу крови, возможные болезни, генотип, психологическое состояние, внешность. Они словно выбирают машину в автосалоне, обсуждая её внутреннюю сборку, а вовсе не говорят о детях, которые такие же люди, как и все они. Взрослые приходят за детьми, желая подобрать себе помладше, покрасивее, поспокойнее; они читают характеристики крайне внимательно, будто боятся наткнуться на мелкий шрифт, словно заключают сделку на кредит.       Чону наблюдал это множество раз, становился свидетелем подобного лично, и его крайне поражало подобное отношение. Если бы ему сказали выбрать родителей, он бы выбирал сердцем, и выбрал бы тех взрослых, в чьих глазах есть любовь и нежность, остальное ему не важное: пусть это будет крупная женщина средних лет и мужчина с залысиной и пивным пузом, это мелочи, ведь кого волнует внешность, когда в глазах столько всего, чего прежде Чону не испытывал по отношению к себе.       Но ему никогда не предоставят выбора, и он будет жить в приюте вплоть до своего восемнадцатилетия, потому что Бог глух к его молитвам, а сам мальчик уже отчаялся.       – До завтра, Чону? – спрашивает монахиня, закутанная в черную рясу, когда мальчик идет к выходу. Она всегда здесь, служит при приютской церкви уже много лет, Чону помнит её с детства. Она улыбается ему каждый раз так по-доброму, но не потому, что хорошо относится. Это её работа, она давала клятву Богу, что будет добра ко всем. Но даже она, отчего-то, не замечает Чону, смотрит мимо, чаще всего, а когда он её о чем-то спрашивает, не сразу отвечает.       – Нет, я больше не приду сюда, – говорит он резко и громко, громче, чем принято в церкви.       – Почему? Неужели тебя усыновляют? – и даже в голосе монахини недоверие. Она не верит, что такое могло случиться, и она совершенно права, её винить нельзя, но становится как-то обидно. Даже священнослужители не верят в счастье Чону.       – Нет. Просто я устал молиться вашему Богу, он не слышит меня, – говорит парень, глядя на женщину исподлобья, – я пришел к выводу, что ваш Бог не любит меня.       – Бог любит всех, Чону, – говорит монашка, сочувственно глядя на мальчика. Она думает, что он в отчаянии и ему нужна помощь, но он уже не хочет ничьей помощи, потому что справится сам.       – Нет, меня ваш Бог не любит, – говорит, резко отводя в сторону руку, к которой тянулась женщина. – Тогда и я не стану его любить.       В комнате, где жил Чону, не было ничего лишнего. Откуда этому лишнему взяться, если у него нет даже покровителей? Все здесь максимально просто: шкаф, на полках которого лежали немногочисленные вещи, лишь самые необходимые, письменный стол, на котором простенький пенал с несколькими ручками, самые обычные тетрадки и библиотечные книги, кровать, заправленная выцветшим рваным пледом приюта. Больше ничего, и ничто из всего здесь присутствующего по праву ему не принадлежало, всё это вещи приюта, который покупает для мальчика лишь самое необходимое. И все выглядит так серо, блекло. Будь у него выбор, он бы не одевался так просто: ему не нравились его брюки, но джинсы ему никто не купит, они дорогие, его белые рубашки и серые футболки раздражали, потому что были простыми, однотонными и такими скучными. Всё словно бы в его жизни принимало такие печальные оттенки, назло ему, чтобы сделать больнее, сильнее изранить детское сердце. Он бы разорвал все это в клочья, но нельзя: никто не купит обновок, а ходить в обносках, которые приносят люди, куда неприятнее. Возможно, там и можно найти что-то приличное, но нужно очень постараться для этого, пересмотрев кучу грязных, пыльных вещей.       Чону единственный в приюте жил один. Никто из детей не хотел жить с мальчиком, который вымещал свою злость на соседях. Сколько мальчишек до этого бежали заплаканные к воспитателям с просьбой отселить их от злого Чону. В какой-то момент из его комнаты просто унесли вторую кровать, оставляя мальчика в одиночестве, как он всегда и хотел. Потому что ему претил тот факт, что все его соседи в скором времени начинали хвастаться тем, что их вот-вот усыновят прекрасные родители. Чону завидовал и не скрывал этого, потому часто говорил своим юным соседям о ужасах, которые тех будут ждать с новой семьёй. Он приукрашивал, конечно, потому что знал наверняка, что этих детей ждет счастье там, за приделами приюта, ведь директор лично проверял каждую из семей, а местный психолог говорил с ними несколько раз, прежде чем дать одобрение на усыновление. Чону прекрасно знал, что ждёт детей в новых семьях, потому и хотел заставить их верить в обратное, чтобы и те помучились, оставаясь в стенах приюта как можно дольше.       Приют святой Марии был самым старым в Пусане: он был основан ещё во время корейской войны в 1951 году. Это место было построено церковью, и с тех пор являлось местом, где детям всегда преподавали уроки христианства, навязывая веру. Чону верил словам взрослых в детстве, потому так искренне молился едва ли не каждый день. Монашки, которые работали при приюте в качестве учителей, радовались такому ученику и всячески подталкивали мальчишку к дверям церкви, но с каждым годом, становясь взрослее, Чону все больше сомневался, а правда ли этот самый Бог помогает людям? Потому что на себе он этого не замечает, а значит всё - ложь!       И сейчас, когда в нём не осталось ни капли веры, он просто сидел в комнате, смотря в стену. Чону думал, о чем же ещё могут врать эти взрослые, которые навязывают ему столько всего на этих уроках, пытаясь едва ли не вдолбить в голову парня всякие формулы, правила, законы. Можно ли теперь верить во все эти слова, и сколько в них правды?       В комнате было тихо, за окном шумели ветви деревьев, шатающиеся от порывов ветра. Коридоры были наполнены тишиной, и Чону слушал её, свою единственную верную спутницу, которая сопровождала его на каждом шагу. Потому что другие дети остерегались мальчика, обходя того стороной, замолкая при одном лишь взгляде на него. Все его боялись, и только тишина оставалась преданной ему. Чону слушал её день ото дня, впитывал в себя, становясь её частью. Потому что только она рядом теперь, ведь все покинули его, и даже Бог.       – Я слышал, ты больше не посещаешь церковь, Чону, – монотонный голос психолога усыпляет, Чону не может долго концентрироваться на его речи, потому чаще всего смотрит в окно, в руках держа скомканный лист бумаги, который Чону берет со стола психолога перед началом каждого сеанса. Всякий раз, когда психолог задает вопрос, Чону отрывает маленький кусочек листа, и теперь делает то же самое, давая понять, что вопрос не прошел мимо него, он просто думает, что сказать.       – Слухи здесь разносятся быстрее, чем я думал, – говорит мальчик, вновь комкая лист бумаги, а затем расправляет его, нежно поглаживая. – Ещё час назад я сказал, что ходить в церковь больше не стану, и вот вы уже знаете. Здорово, правда? Или вам докладывают о каждых моих передвижениях и словах? Если так, то это не очень приятно, потому что я могу и сам рассказать вам.       – Но ты ничего не рассказываешь, Чону, – психолог вздыхает, откладывая на тумбу планшетку с его записями. – Потому у меня нет выбора, я пытаюсь лучше узнать тебя.       – Вы хотели сказать "лучше разобраться". Потому что я для вас ни что иное, как работа. Не человек, с которым вы пытаетесь познакомиться, а машина. Поломанная, в которой нужно найти то, что сломалось.       – Называй это как хочешь, Чону. Если тебе так удобнее, то я не буду спорить. Просто я действительно хочу дружить с тобой, ты же понимаешь? Но, тем не менее, я должен понять, почему ты принял решение больше не ходить в церковь?       – Потому что Бога нет.       Слова повисают в воздухе. Психолог долго наблюдает за мальчиком, пытаясь понять, что у того на уме, но выходило как-то туманно. Чону было понять сложно, но в то же время слишком легко. Он был открытой книгой, но в то же время являлся сложным двоичным кодом. Психолог мог понять все поступки и слова мальчика, но по-прежнему не имел возможным помочь ему, так как тот был замкнутым и совершенно не способным на доверие.       Психолог — Ли Донхэ — работал в приюте на протяжении шести лет. Он пришел сюда сразу же после университета, когда ему было не больше двадцати шести, и все это время он пытался понять Чону, который с первых дней стал его постоянным гостем. Слишком часто на него жаловались учителя и директор, но психолог видел в ребенке испуганного и потерянного человека, который хотел лишь немного любви. И Донхэ искренне пытался дать её мальчику, но только тот уже не верил, что его кто-то может полюбить и понять.       – Твоя воля, верить в то, во что ты хочешь. Но я надеюсь, что это не станет для тебя поводом переходить черту? Я верю в тебя, Чону. И верю, что ты можешь быть хорошим человеком.       – Разве? – ухмыляется мальчик и рвёт пополам лист, отбрасывая в сторону. – Никто не верит в меня. И я тоже.