Nigredo

Ghostly Kisses - The City Holds My Heart (Acoustic)

Глава 1. Отчаяние

      Жизнь казалась Чону невероятно сложной и болезненной. Когда-то у него были родители: мама, папа, может быть, даже братья и сестры, бабушки и дедушки, а потом "бам", и вот он один, маленький, потерянный, слабый и всеми брошенный. Чьим решением было оставить его в приюте? Может быть, мама и папа погибли, а бабушка и дедушка были слишком стары, чтобы воспитывать мальчика? А может быть, его и вовсе не хотели, но делать аборт было слишком поздно? А что, если папа даже не знал о его существовании, а мама умерла при родах? Он придумывал у себя в голове столько возможных стечений обстоятельств того, как оказался в приюте, но ни одно ему не нравилось, так как в итоге он всё равно остаётся один, покинутый и такой отчаянно-одинокий. Ему хочется выть от этой снедающей боли, но ему это не поможет, станет лишь хуже, а хуже уже, казалось бы, некуда.       Каждое утро, перед занятиями с учителями, Чону по долгу смотрит в зеркало, пытаясь найти в себе что-то отталкивающее, что заставило когда-то бросить его. Но мальчик был пессимистом, а не идиотом, потому прекрасно мог осознать тот факт, что не являлся отталкивающей личностью в плане внешности. Он даже был симпатичным, и если бы не все его многочисленные проблемы с психологическим здоровьем, его, наверное, давно бы усыновили. Кто знает, как бы повернулась жизнь, будь он нормальным в общепринятом плане. Но кто вообще придумывает такие правила? Кто сказал, что нельзя любить психов? Ведь Чону не так уж и плох, ему бы немного любви и внимания, и тогда он станет как все, возможно.       Но эти мысли тут же сменялись на привычные ему о том, что жизнь по-прежнему остается ужасной, не смотря на все "что если". Ведь ничего не поменять, он не станет лучше по одной простой причине — никто не любит разбитых, потерянных и сломленных.       Перед уроками он заходит в столовую, которая к этому времени постепенно пустела. Дети уходили на занятия раньше, а Чону принципиально опаздывал, потому что привлекал к себе хоть какое-то внимание. Все это понимали, и он тоже, потому что смысл отрицать очевидное?       В столовой его встречала приветливая повариха, единственная, наверное, к кому Чону относился хорошо и доброжелательно. Просто она варила отличные блюда, которые Чону очень любил. Женщина всегда была с ним приветлива, и порой, когда у той было хорошее настроение, накладывала ему чуточку больше, чем подразумевала порция. Наверное она была бы отличной мамой. Только вот она была уже старой, и все, что могла — вкусно готовить и раскладывать по тарелкам еду.       Сейчас, завидев мальчика, она тепло улыбалась, уже готовя тарелку для него. Она всегда заранее откладывала ему тарелку с причудливым рисунком кролика на каёмке. Эта посудина с детства была любимой у мальчика, и женщина хорошо знала это, потому не позволяла отдать ее кому-то другому.       – Доброе утро, Чону, – здоровается она с ним, протягивая рисовую кашу. – Как спалось?       – Хорошо, Мари, – отвечает ей, называя старуху по имени, потому что та позволяла ему это с самого детства. Все подряд ей говорили, что она слишком балует мальчика, но кому какое дело до их общения? – Хочу сегодня побить свой рекорд на физ-ре.       – Какой же? – смеется она. – Собираешься подтянуться больше двух раз?       – Ой, Мари, вечно ты… – дуется Чону, но тут же улыбается, потому ей можно шутить над ним. Только ей.       Она смотрит на него так нежно, и, наверное, любимое время Чону — когда он оказывается в столовой. Хоть кто-то относится к нему нормально.       Он садится за излюбленный стол, в углу, подальше от глаз оставшихся в столовой ребят. Они всегда с интересом наблюдают за самым старшим ребенком, пытаясь, наверное, понять, почему он все ещё здесь, а не в приемной семье. Глупые дети не понимают, что жизнь не ко всем может быть благосклонна.       Когда звенит звонок, оповещающий о начале урока, Чону лишь незаинтересованно поднимает глаза на бегущих в классы младших. Пусть торопятся, ведь им ещё есть смысл спешить жить. Чону такой необходимости не видит, и плевать, что шестнадцать, возраст — глупая цифра, ничего не говорящая о том, что на душе.       – Не торопишься? В класс? – спрашивает психолог, неожиданно появившийся с подносом около стола мальчика. – Не возражаешь, если я сяду рядом?       – Если я скажу, что против, вы все равно сядете здесь, – безучастно отвечает парень, глядя в тарелку. – Так зачем тогда спрашивать, просто садитесь уже.       – Разве у тебя не урок с отцом Маттео? – спрашивает Донхэ, пережевывая свою кашу, которая, кажется, ему не очень-то нравится.       – Да, это так. Но он привык к моим опозданиям, поэтому, уверен, сам не торопится.       – Что вы проходите на его уроках? – как бы между прочим спрашивает психолог, хотя Чону знает, у этого мужчины ничего не бывает "просто". Он изучает его.       – Разное. Он рассказывает мне всякую ерунду про Библию, Бога, ангелов. – Чону не заинтересован в разговоре, но отвечает, чтобы потом ненароком не получить в своей карте ещё один ужасный диагноз. – На прошлом уроке мы начали тему с падшими ангелами. Только отец Маттео, отчего-то, не очень любит эту тему, потому рассказывает все очень сумбурно и не отвечает на мои вопросы.       – Думаю, он не очень хочет просвещать тебя на тему демонов.       – Но не все падшие ангелы — демоны.       – Не все, ты прав. Но большинство из них.       – А вы, я смотрю, разбираетесь в этой теме. А казались нормальным психологом.       – За годы работы в приюте пришлось многое узнать от учителей.       – Что, неужели и вас достают?       Донхэ хохочет, искренне, потому что сейчас он видит в Чону ребенка, который в нем так старательно прячется. Порой Чону открывается Донхэ, но крайне редко, потому такие моменты становятся любимыми и ценными для психолога. Он знает, что мальчик хороший человек, который слишком многое начал понимать в раннем возрасте.       Оставшееся время они сидят в тишине. Донхэ очень хочет спросить еще что-нибудь, Чону это чувствует подсознательно, но психолог молчит, запихивая в себя кашу, потому что спросить что-то сейчас — спугнуть мальчика. А он очень не хочет портить с ним отношения, которые и так складываются крайне проблематично. Мальчик был постоянным гостем в кабинете психолога ещё с десяти лет. Донхэ помнил их первую встречу, будто это случилось вчера. Тогда в его кабинет зашел худой ребенок в серой одежде, в глазах его не было никаких эмоций, словно он познал всю боль и отчаяние этого мира. Юный пациент сразу же решил придерживаться своей неизменной позиции: оставаться отстраненным, замкнутым и незаинтересованным.       Это крайне удручало Донхэ, но он не давил на Чону, в отличие от преподавателей, потому что знал, что ничего не добьётся подобным способом, только лишь потеряет какое-никакое доверие, зародившееся между ними за шесть лет.       – Я, наверное, пойду, – говорит Чону, прерывая утомительное молчание.       Он отставляет тарелку в сторону, на поднос Донхэ, не желая утруждать себя лишними заботами и уносить посуду в отведенное для этого место. Зачем, если психолог тоже пойдет туда?       – Не уберешь за собой?       – Опаздываю, простите, – отвечает он, найдя для себя отличную отговорку, и уходит прочь из столовой, не забывая, конечно же, попрощаться с Мари.       Донхэ смотрит ему вслед, огорченно опускает взгляд на поверхность столешницы и искренне не понимает, почему ребёнок может быть таким совершенно разбитым и потерянным в этом мире? В какой-то мере мужчина ругал себя за то, что не в силах помочь мальчику, потому что тот не позволял исправить себя. Всё, на что Донхэ был способен — не дать ребенку сойти с правильного пути, порой напоминая тому, что такое хорошо, а что такое - плохо. Но Чону и сам это прекрасно знал, и прекрасно понимал, когда стоит остановиться, дойдя до самого края черты.       Мальчик всегда ходил по острому лезвию бритвы, вот-вот способный упасть, пораниться, причинить вред себе и другим, но он всегда был аккуратен, легко, с грацией кошки, шел вперед, пока не ощущал, что равновесие теряется. Тогда он непременно останавливался, пережидал, и все начинал с самого начала, давая понять взрослым вокруг себя, что он не позволит самому себе испортить свою жизнь, или же, точнее сказать, её подобие.       Прямо сейчас Чону шел на урок религиозной литературы, где он с отцом Маттео обсуждал священное писание и падение ангелов. Чону никогда не читал библию, и даже не пытался, лишь поддерживал беседы с учителем и изо всех сил старался выглядеть умным, рассказывая то, о чём слышал от монахинь в церкви. Ему не нужно было читать что-то подобное, так как он вырос в приюте при монастыре, и, кажется, знание библии было заложено в нём с самого рождения. Что бы ему не рассказывали, он словно бы знал это наперед, просто когда-то эти знания забылись. Такое бывает, когда растешь в месте, в котором день ото дня говорят о подобных вещах.       В кабинете было светло и пусто. Чону занимался с отцом Маттео один на один, так как был единственным шестнадцатилетним ребенком здесь, остальные дети были куда младше него, потому девятый класс полностью состоял из одного лишь Ким Чону. Это упрощало и усложняло задачу одновременно: он мог не бояться, что его знания кто-то осудит, но его точно вызовут к доске, не получится остаться незамеченным. А ещё не у кого списать, что вынуждает учиться усердно, и быть хоть немного умным.       Из-за того, что Чону лишь один на весь девятый класс, занятия его всегда проходили в личных кабинетах учителей, позволяя младшеклассникам заниматься в традиционных школьных кабинетах с партами и досками. Чону же во всех отношениях был особенным, потому имел индивидуальных подход к себе.       В кабинете отца Маттео никого не было, кресло, в котором обычно сидел молодой мужчина, пустовало, отчего Чону не решился войти внутрь. Каким бы невоспитанным и беспардонным его не считали, он, все же, был достаточно учтив и тактичен, потому считал совершенно неправильным заходить в чужой кабинет вот так нагло, когда хозяин его отсутствует. Потому, оставаясь стоять в коридоре, он рассматривал стены приюта, покрытые многочисленными паутинками трещинок на старой персиковой краске. Он думал о том, что рассказывал ему в прошлый раз отец Маттео. На прошлом уроке они начали тему падших ангелов, что заинтересовало Чону, потому что эта тема казалась ему невероятно интересной и, в какой-то степени, романтичной, хотя он никогда и не был романтиком. Но в этой истории его цепляло и то, что мальчик проводил параллели падших ангелов в собой. Те разгневали Бога, за что и поплатились изгнанием, и Чону тоже был выставлен из жизни своих родителей, только чем же он так разгневал их? Своим появлением? Чону не знал, почему именно эти ассоциации всплыли в его голове, но теперь он хотел лишь больше разобраться в истории падших ангелов и Люцифера, даже немного полистал книгу перед сном, желая понять, отчего самый прекрасный ангел Денница перешел черту и стал Сатаной. Но ответа не нашел, как и не нашел того факта, что Люцифер и Сатана — один и тот же персонаж. В голове мальчика было множество вопросов, на которые он желал найти ответ, потому очень уж нетерпеливо теперь ждал отца Маттео, который, к счастью, появился очень скоро.       – Чону, ты сегодня пришел раньше меня? – удивился мужчина, открывая дверь кабинета и пропуская вперед мальчишку. – Это очень неожиданно, я польщен.       – Ну да, у меня просто появились вопросы.       – В кои-то веки ты заинтересовался моим предметом? Прежде священное писание тебя так не интересовало.       – Мне просто интересно узнать, почему Бог изгнал Люцифера и ангелов с небес? Что его побудило это сделать? Только не говорите, пожалуйста, что это потому, что тот был против людей, потому что это не так, я читал внимательно. А еще версия с яблоком и змеем тоже не подходит, потому что даже если и так, то этому можно найти объяснение. Я подумал и решил, что Бог изгнал Денницу за то, что тот хотел быть на одном уровне с Богом, но тот, почему-то, этого не хотел. Думаю, родители всегда так поступают, когда чувствуют, что их ребёнок становится самостоятельным и начинает иметь своё мнение, разве нет? Я много размышлял, пытался понять, но вся эта история очень странная. И почему это вдруг Люцифер стал Сатаной? Об этом не было сказано. Ведь он был самым прекрасным ангелом на небе, он любил людей, его можно сравнить с Прометеем, отдавшим людям огонь, и имя его "несущий свет" не наталкивает на мысль, что он может стать плохим. Где доказательства? Я не верю в это.       Отец Маттео внимательно наблюдал за мальчиком и не верил в то, что тот действительно читал библию, вникал в суть и пытался что-то понять, потому что прежде он такого не наблюдал, как и не наблюдал того, что Чону мог так долго сосредотачиваться на одной теме. Мальчик всегда был склонен к рассеянности и невнимательности, потому слишком часто отвлекался от важных вещей из-за неспособности долго концентрировать своё внимание.       – Тебя на самом деле так зацепила эта тема? – спросил мужчина, поправляя свой воротник священника. Он всё ещё до конца не верил в правдивость ситуации, потому сомневался, не снится ли ему это, или, быть может, Чону запланировал какую-то гадость и теперь отвлекает внимание учителя.       – Да, это правда достаточно интересно, я бы хотел узнать больше, что же там такого случилось с Люцифером и Богом.       – Хорошо, я дам тебе одну книжку, но обещай, что никому не скажешь о том, что я тебе её давал, ладно? Это запрещено читать детям.       – Вы собираетесь дать мне взрослую мангу?       Отец Маттео не ответил на колкость ребенка, внешне выглядел строгим, но мысленно усмехнулся этой шутке. Он привык к подобным вещам, но еще не привык к живому интересу со стороны Чону, который прежде говорил мало, всегда витая где-то в своих мыслях, концентрируя внимание на бумаге в своей руке, которую рвал клочок за клочком.       – Эта книга запрещена, и здесь её быть не должно, поэтому, прошу, не стоит о ней распространяться, хорошо?       – Ладно, – со счастливой улыбкой сказал Чону, вновь удивив учителя.       Мальчик сидел в своей комнате с книгой в руках. Был уже вечер, в коридоре, за дверью комнаты, царила полнейшая тишина, и Чону пытался сконцентрироваться на своих ощущениях. Вот перед ним старая, потрёпанная книга со странным названием, и пугающей обложкой, словно бы из кожи. Книга выглядит старой, или даже старинной, всё в ней заставляет трястись поджилки, но Чону уверяет себя, что это всё бред, он сам себя накручивает, и, вроде как, срабатывает.       Книга, которую дал отец Маттео, оказалась небольшой, лишь на страниц семьдесят от силы, но учитель уверял, что там много важной и даже секретной информации, которую стоит также хранить в тайне после прочтения. Это же было написано и на первой странице: «Всяк, прочитавший данную книгу, лишится языка, если расскажет о тайнах, здесь прописанных. Или молчи, или умри, или вовсе не переворачивай страницы дальше, если не уверен в своей сдержанности. И помни о главном, читатель, — всякое зло имеет свою цену, все поступки, рано или поздно, взимают слишком высокую плату».       Переворачивая страницу за страницей, Чону не мог понять, о чем вообще эта книга, так как каждая страница была посвящена абсолютно разным вещам: сперва искусство магии, следом рецепт какого-то эликсира, потом рассказ о каком-то мифическом существе. Парень уже начал подозревать, что отец Маттео что-то напутал или попросту посмеялся над ним, но, наконец, он дошел до необходимой страницы, где крупными буквами сверху было написано "Падшие". На пожелтевших страницах аккуратным почерком были выведены немного выцветшие давно слова. Чону старался читать внимательно, раз за разом перечитывая одно и то же предложение, дабы лучше понять. Но он то и дело отвлекался, то на шум ветра за окном, то на тишину в коридоре. Парню было крайне тяжело концентрировать внимание на тексте, но, дабы утолить свое же желание докопаться до истины, он тратил на чтение дольше необходимого времени, пытаясь запомнить каждое слово.       «И когда они пали, стали пустыми и потерянными, брошенными, разбитыми. В них не было ничего, только страх, ужас, злость, ненависть — нигредо. Все они в тот момент состояли из пустоты, называемой чернотой, полностью покрывающей их сердца и души. И не нужны им больше оказались опаленные крылья, и прекрасные личины уже не заставляли их возгордиться; силы и ум оказались проклятьем, а не наградой, потому что все они теперь были брошенные и потерянные, оставленные Отцом своим на произвол судьбы. И не слышал теперь Господь их молитв, потому что падшие пошли против воли Его, и возымели желание быть самостоятельными. Их желания отличались от желаний Отца, что не нравилось Ему. Теперь, одинокие, под властью нигредо, затаили они обиду, и поклялись отомстить, отравив то, что любит Отец. И спустился на землю мор в виде прекрасных падших, уничтожающих человечество своим отчаянием и желанием мстить».       Чону задумался, пытаясь переварить полученную информацию, но не выходило, потому что нового ничего он особо и не узнал, только лишь зря потратил время на чтение такой ерунды. И что здесь такого, что нельзя знать другим? Разве это не похоже на множество других размышлений о священном писании? Перевернув страницу, Чону наткнулся лишь на одну единственную фразу: «Не доверяй, когда возлюбишь их, не доверяй, когда любят тебя — они лгут» .       А дальше — ничего. Две пустые страницы были посвящены этой небольшой фразе, не имеющей для Чону смысла. Он решил не зацикливаться, потому вновь перевернул лист, на этот раз найдя для себя что-то интересное; никогда раньше мальчишка не имел дел с подобным, но теперь внимательно смотрел на запись под названием "Сделка с демоном", а под названием приписка «Лишь для ознакомления! Просьба — не использовать!». Чону лишь прочел несколько раз, до заучивания и, наконец, отложил книгу в сторону. Ему пора было спать, и интерес давно уже поубавился, так как не было в книге ничего интересного, только лишь дурацкие мифы и сказки, без которых он мог прожить.       Следующий день никак не отличался от предыдущих, и не будет отличаться от последующих. Чону вновь встал рано утром, долго умывался, вслед за тем долго смотрел в зеркало, изучая своё лицо, которое день ото дня не менялось, но что-то он все равно пытался в нём отыскать. Что-то такое, что отталкивает потенциальных родителей от него. Но все тщетно, как и всегда, ведь он остаётся прежним собой: обычным, довольно симпатичным, немного печальным, но никак не отталкивающим.       Этот день был важным в приюте. Для всех, кроме Чону, ведь он знал, что ничего сегодня не изменится. Каждую первую пятницу месяца в приют приезжают состоятельные люди, которые берут под свою опеку детей: помогают тем материально, устраивают в хорошие школы и всячески продвигают в будущем. Но Чону никогда не выбирали, так как находились дети лучше, с хорошим потенциалом, а сам мальчик просто наблюдал, как те, счастливые, хвастались друзьям о том, что их выбрали, хотя в приюте они сравнительно недавно. Это раздражало до дрожи в руках, Чону старался ничем не выдать своего очередного разочарования, но каждый, словно насквозь, видел подростка, потому мальчик ловил в течение всего дня жалостливые взгляды на себе. Монашки перешептывались, когда он проходил мимо, смотрели так грустно-грустно, словно жалели. Но Чону не нуждался ни в чьей жалость, так как грош цена ей, лучше уже точно не станет, но хуже может быть от одной только очередной фразы: "ну не грусти, в следующем месяце повезет".       Не повезет, и все это знают, но продолжают давить на больное, словно бы специально. И сегодня очередной подобный день, который, как бы Чону не хотел, не пропустить, ведь "явка строго обязательна". А Чону просто хотелось зарыться с головой под одеяло, спрятаться от внешнего мира на всю эту дурацкую первую пятницу месяца, потому что намного проще переживать одиночество в пустой комнате, нежели в надоедливом обществе с ничего не значащей жалостью.       Донхэ всегда повторял Чону, что этот день стоит проживать так же, как и всегда, не обращая ни на что внимание, но только как-то легче от этого совета не становилось, потому что Чону не мог проживать день обычно, когда все вокруг не ведут себя так же, как и всегда.       В коридорах уже поднялся гул. Младшие дети, особенно нарядные по наставлению учителей, спешили в столовую, делая ставки, заметят их сегодня или нет.       "Конечно вас заметят, ведь вы такие особенные." – думал Чону, поправляя воротник своей неизменно серой рубашки. Плевать ему на нарядную одежду и надлежащий вид, потому что он давно понял, что не в одежде дело, и даже не в гладко уложенных волосах. Важно лишь то, насколько ты нормальный. А Чону явно не нормальный, потому что у психолога Ли накопилось уже достаточно записей на Чону, из которых можно составить три тома книг о психологии.       В очередной раз окинув отражение в зеркале скептическим взглядом, Чону вышел из комнаты, старательно обходя слишком активных детей, снующих туда-сюда. Младшие, будучи возбужденными от предстоящей встречи, даже не замечали, как едва не врезаются в парня, которого прежде старались обходить. Слишком уж они ждали обеда, чтобы узнать, кто из них окажется в числе счастливчиков. Чону же мог запросто сказать, кто в этом списке точно не окажется.       Завтрак прошел быстро, так как парень старался скорее впихнуть в себя кашу, дабы скрыться уже, наконец, от гула голосов. Сегодня все, как и всегда в этот день, были возбуждены, волновались, ожидали обещанного времени, когда в приют приедут спонсоры. Для приюта это была отличная возможность получить деньги на содержание детей и ремонт помещений, на покупку новой одежды и еды. Потому все монахини и священнослужители были в приподнятом настроении, ожидая новых взносов в их "детище". Для них приют был таким же домом, как и для проживающих здесь сирот, и дети становились им словно родными. Многие работники этого места сами когда-то были детьми, воспитывающимися здесь. Отец Маттео рассказывал, как рос в этом месте, воспитывался монахинями, а потом его усыновила религиозная семья с еще пятью детьми. Он говорил, что молился днями и ночами, чтобы Бог услышал его, и тот действительно снизошел до молитв, наградив его прекрасной семьей. Все это он говорил преисполненный надеждой, что Чону тоже поверит в то, что его заберут однажды, но парень лишь сильнее отчаивался, потому что ему шестнадцать, и никто не хочет таких взрослых детей, которые уже сформировали какое-то представление о жизни и мире. Потому ничто не помогало Чону, и даже понимание того, что скоро наступит час "икс", и в приюте появятся толстосумы, желающие отмыть свою ауру пожертвованиями. И директор обязательно снова скажет им на прощание, что-то вроде: "Бог вознаградит Вас за доброту Вашу!" -, а те уйдут довольные, что на месяц очистили свои имена перед всевышним, и вновь начнут жить так же, как прежде, как Бог жить запрещал, а взрослые в приюте непременно будут обсуждать за плотно закрытыми дверьми кабинетов, какой тот или иной богач ужасный человек, и что о нем говорят за стенами приюта, пишут в газетах.       Чону знал все эти тайны, потому что был взрослым и видел, как каждый из гостей и учителей фальшиво друг другу улыбается, желая скорее покончить с этими формальностями и разойтись, потому что никого не прельщали жизнь и взгляды противоположных сторон.       И все это парень вновь должен будет наблюдать, отчаянно желая скорее оказаться в комнате, подальше от этой фальшивой толпы.       После окончания завтрака парень направился к кабинету отца Маттео, отдать книгу, которая ничем не оказалась полезной. Толку от нее оказалось так же немного, как и от уроков учителя, он лишь засорил свою голову ненужной информацией, которая, как обычно бывало, непроизвольно заучилась из-за слишком частого прочтения одного и того же.       Отец Маттео оказался в своем кабинете, перелистывал какие-то бумаги, изучал материал для скорого урока с младшеклассниками. Казалось, он никак не был заинтересован в сегодняшнем мероприятии, ему не хотелось обсуждать дальнейшее развитие приюта с другими учителями, он просто сидел в кабинете, спрятавшись ото всех, желая заняться делом, а не какой-то ерундой. Хотя, возможно, он попросту не подготовился вовремя и теперь был вынужден сидеть здесь, пропуская "веселье".       Чону тихо постучал, заглянул внутрь, просунул голову в кабинет, сталкиваясь взглядом с отцом Матео.       – Доброе утро, Чону, – поздоровался мужчина, откладывая в сторону свои важные бумаги. – Прочел книгу?       Чону был рад, что учитель не начал спрашивать, готов ли мальчишка к сегодняшнему мероприятию, как делали другие. Наверное, отец Маттео и психолог были единственными, кто понимал, что для Чону эта тема неприятна.       – Да, вот пришел ее вернуть, – мальчик прошел к учительскому столу, вытаскивая из своего небольшого рюкзака книгу. – Только она какая-то дурацкая, ничего нового из нее я не узнал.       – Может оно и к лучшему, – усмехнулся учитель. – Порой лучше чего-то не знать, оставаясь в неведении. Тогда можно жить спокойно, не забивая голову всякой ерундой. – Может быть.       Чону еще немного постоял в кабинете, но разговор не продолжился, и он ушел на урок к учителю Но, которая не отличалась каким-либо добродушием, и всегда придиралась к опозданиям.       Хотел бы Чону, чтобы день длился долго, как происходило всегда, но обед наступил слишком скоро, и вот уже всех детей собрали в столовой, рассадили за столы, дали еды и объявили, что скоро здесь появятся главы комитета попечителей, которые поприветствуют детей, как происходило из года в год. Младшие малыши, которые были в этом приюте не больше года, с волнением ожидали появления их будущих спонсоров, в то время как Чону размазывал по тарелке гороховую кашу, которую готовили очень редко, и которую он терпеть не мог. Рыба, лежащая рядом, вся пропиталась этим запахом, а по краям к ней налипли кусочки этой самой каши, потому есть мальчик не стал, пил сок и заедал его хлебом.       Чону видел, как одна девочка за его столом, которая уже съела всю свою порцию, то и дело косилась на его тарелку, но попросить боялась, слишком уж нехорошая слава ходила о парне по приюту, дети боялись его, потому что он "плохой" и "злой".       Парень ничего не стал говорить, взглянул на девочку, которая тут же, потупив взгляд, перевела все свое внимание на поверхность столешницы. Чону пододвинул ей свою тарелку, и, не ожидая слов благодарности, просто продолжил есть хлеб. Он не ждал ничего в ответ, а поступок свой оправдывал тем, что повара старались, и было бы жалко выбрасывать целую порцию нормальной еды, поэтому-то он так и поступил, а вовсе не из какой-то там дурацкой жалости. Через минут пять на столе перед ним появилась небольшая печенька, которую, видимо, девочка оставила со вчерашнего полдника на сегодня.       – Спасибо, – сказала она тихонько, и тут же повернулась к своим друзьям.       Чону растерянно смотрел на малышку и не понимал, что за чувство теплым маревом разливается у него в груди. Прежде он никогда не испытывал к кому-то симпатии, не пытался быть добрее, а тут захотелось поблагодарить в ответ и даже улыбнуться, потому что слишком уж мило повела себя эта маленькая девчушка.       Возможно, Чону бы и сказал ей что-то, но в дверь в столовую открылась, впуская в большое помещение директора в компании двух человек: мужчины и женщины. Оба они были среднего возраста, выглядели солидно и внушали одним своим видом трепет перед ними. Чону видел их много раз, они приезжали в качестве глав комитета уже пятый год подряд, и знали каждого здесь, даже его запомнили, так как, оглядывая зал, они задержали взгляд на нем, словно на каком-то пугале посреди поля с цветами.       – Здравствуйте, уважаемые учителя, преподобные и детки! – начала свою обычную речь госпожа Ли. Чону уже было скучно, так как он знал все слова наизусть, словно бы эти люди и не пытаются стараться. – Меня зовут Ли Ёнха, а это мой коллега — Пак Ильхун. Уверена, вы уже знаете, для чего мы здесь, но я расскажу вам еще раз.       Женщина рассказывала о том, как живется состоятельным людям, и большая часть ее речи была обычным хвастовством. Она говорила без пауз, словно повторяла заученную речь, и Чону, вместе с учителями, был уверен, что так оно и было. Даже он уже помнил наизусть каждую реплику, мысленно прокручивая их в голове.       Когда женщина, наконец, закончила говорить, тут же принялся мужчина, но его речь была немногословной, он лишь уверил детей, что каждый из них достоин благоговения от состоятельных людей, но, к сожалению, они не могут помочь всем сразу. Чону усмехнулся, что не осталось незамеченным у гостей, и, кажется, каждая сторона поняла друг друга по взгляду. Он знал, что они лгут, они знали, что он не верит ни единому их слову.       Наконец с "торжественной" частью было закончено, теперь детей ждали в кабинетах будущие благодетели.       – Мы будем называть имя и номер кабинета, где вас будут ждать, так что слушайте внимательно.       Это было похоже на собеседование: дети один на один сидели с кем-то из этих богатых толстосумов, которые просматривали личные дела детей, а потом задавали вопросы. С Чону так было много раз, и каждый раз эти "беседы" проходили все хуже и хуже, потому что теперь-то он переставал стараться, говоря то, что думает, либо вообще не говоря ни слова.       Теперь, когда можно было немного выдохнуть, Чону решил уединиться в своем излюбленном месте — около окна на третьем этаже. Сейчас там никого не было, а до него очередь точно дойдет не скоро, поэтому он покинул незаметно столовую, не привлекая к себе внимания.       Час пролетел незаметно, все это время мальчик сидел на подоконнике окна, выходящего на вид города. Он никогда не был в центре Сеула, потому его привлекали эти высотки, которые издалека казались не такими уж и большими. Чону мечтал, что однажды он, вместе со своими родителями, будет гулять там, заходить в разные магазины и даже есть вкусную еду в кафе по дороге. Но чем старше он становился, тем более нереальной становилась эта мечта, и теперь он попросту перестал мечтать, грустно глядя вдаль.       – Да, в этом году детей в приюте действительно прибавилось, – раздался голос где-то за поворотом.       Чону, не знающий, что им двигало в тот момент, спрятался за плотную ткань шторы, словно какой-то воришка, хотя он вовсе не делал ничего плохого, просто сидел здесь, за что не наказывают.       – В этот раз много маленьких детей, так что, думаю, спонсоры смогут взять и нескольких сразу.       – О, это здорово! – это был определенно голос директора, который, видимо, разговаривал с той самой женщиной из комитета.       – Я заметила, что тот мальчик по-прежнему живет здесь, – спустя мгновение вдруг спросила она, и не нужно было быть гением, чтобы понять, что это точно о Чону.       – Да. Чону — проблемный ребенок, у него много психологических патологий, не каждый решится взять на себя такую ответственность.       – Вы правы, конечно. Но неужто никто не хотел его усыновить?       – Да почему же? Хотели, и не раз, но я всегда отговариваю эти семьи, потому что им не справиться с этим ребенком, он слишком невменяем.       – И правильно. Они не понимают, что таких детей любить сложно, а тем более — чужих.       Чону сидел за шторкой и слушал, как голоса удаляются. Он давился слезами, но держался из последних сил, чтобы не зареветь в голос, дабы не сдать своего местонахождения. В груди у него оборвалась последняя ниточка какой-то призрачной надежды, и теперь он был точно уверен, что никогда не обретет семьи, ведь его от этого ограждает человек, который должен наоборот помогать, но даже он не верит в Чону, и никогда не верил, потому что он плохой, больной и не достойный понимания и заботы. Сердце ныло от столь сильного потрясения, видеть никого не хотелось, все, на что парень был способен — дойти до комнаты и упасть лицом в подушку.       "Я был кому-то нужен, но меня лишили даже малейшей возможности доказать всем, что я хороший. Я же хороший!"       Мысли то и дело сменяли одна другую, проносились в голове со скоростью метеоров, оставляя за собой болезненные раны. Мальчик ощущал всем своим телом как окончательно сломался под натиском этого мира, с его несправедливостью и злостью.       "Неужели никто меня не полюбит? Я буду один всегда, да?"       Ему на ум пришли падшие ангелы, которых тоже предали, оставили одних. Чону сравнил себя с ними, а потом мысленно перевернул страницу на вызов демона. Именно! Если никто не может полюбить его безвозмездно, то пускай же его полюбят за его истерзанную душу. И если все это реально, он готов отдать душу в обмен на любовь.       Заставив дверь письменным столом, чтобы никто не потревожил, Чону сел на пол, приготовив для себя нарисованную в тетради дьявольскую звезду. Губы раскрывались в тихой молитве. Его отчаяние вышло на новый уровень.