Son of a Exy!

Эндрю не знал, когда его жизнь стала запутанным бардаком эмоций по отношению к кому-то помимо рыжеволосого голубоглазого нападающего. Было ли это, когда его первая команда в попытке пропиариться решила помочь нескольким приютам и детям в них, позволив им встретиться с игроками и по-настоящему сыграть на корте для экси? Было ли это, когда ему, сироте, практически приказали прийти в приют, даже если это заставляло его кожу покрыться мурашками, а его — мечтать врезать каждому, кто пытался пожать ему руку? Было ли это, когда одно посещение с командой привело к другому, уже с Нилом? И еще одному с Нилом? И еще одному? Пока он уже не мог сосчитать, сколько раз они были в этом приюте, слушая, как черноволосый голубоглазый мальчик поливал грязью всех вокруг, рассказывал им о пранках, которые он проворачивал, пока все не начали сторониться его, и спрашивал их, как долго им пришлось тренироваться, чтобы стать профессиональными спортсменами. Эндрю действительно не был уверен, когда это произошло, возможно, между посещениями, когда он и Нил шли обратно домой с чувством потери чего-то, о чем они не имели ни малейшего понятия. Нил первым заговорил об этом, и у Эндрю заняло несколько дней, чтобы осознать, что он уже был заинтересован, что в воображении он уже начал планировать походы в ближайшую итальянскую джеллатерию, поздние вечера, проведенные в наблюдении за Нилом, показывающим ребенку созвездия и как никогда не потеряться с их помощью… И вот теперь он тут, спустя всего две недели после того, как Люк начал называть их «папа» и «старик», застыв посреди коридора, пар от ванны все еще выходит через дверной проем, его руки на виду, благодаря футболке. Люк не должен был быть дома еще часа два, так что Эндрю не видел смысла надевать обратно свои черные повязки на предплечья. Прошло много времени с тех пор, как он носил в них ножи каждую минуту каждого дня, не то чтобы он ходил незащищенным вне дома, но здесь, в комфорте дома, который он построил вместе с Нилом, а теперь и с Люком, и их тупыми котами, он чувствовал себя достаточно безопасно, чтобы не ходить вооруженным. Однако, до этого момента Эндрю прятал свои шрамы от Люка. Ребенок думал, что черные повязки это круто, и Эндрю не пытался поправить его, не после того раза, когда Люк увидел шрамы на руках у Нила, и у него чуть не случилась паническая атака. Только после того, как они объяснили, что Нил не сделал это сам, что плохие люди поранили его и оставили шрамы не только на руках, но и те, что были на лице, он достаточно успокоился, чтобы дотронуться до руки Нила и сделать глубокий вдох. Так что нет, Эндрю не спешил рассказать Люку о собственных шрамах и о том, как он их получил… Не то чтобы он стыдился их, они были знаком выживания, как любил говорить Нил, знаком, что Эндрю сильнее, чем подонки, пытавшиеся разрушить его жизнь. Эндрю думал, что Нил любит романтизировать это, делая из него долбаного героя в его глазах. Эндрю знал, что это не так, он был просто испорченным мальчиком, который пытался контролировать свое тело в то время, как все вокруг пытались использовать его для собственного удовольствия. Но сейчас было слишком поздно, и голубые глаза Люка были прикованы к его рукам, прослеживая линии шрамов из стороны в сторону, а затем мальчик начал отступать. Его шаги по ковру были мягкими, но выражение лица — жестким. Эндрю попытался позвать его, но прежде чем он смог произнести его имя, Люк уже сбежал, открыв дверь и закрыв ее за собой со звуком, который эхом отозвался по дому. — Блять! — мягко прошептал Эндрю, наблюдая за дверью в надежде, что через несколько секунд она откроется. Но она не открылась. Причина, по которой Эндрю не хотел, чтобы Люк знал о его шрамах, по крайней мере до тех пор, пока тот не будет уверен в том, что Эндрю не бросит его, была той же причиной, по которой Люк оказался в системе опеки. Мама Люка была молода, слишком молода, чтобы самой заботиться о ребенке и быть отвергнутой своей семьей. Она пыталась быть хорошей матерью для своего ребенка, совсем одна после того, как ее парень погиб в автокатастрофе. Все было хорошо, пока ребенок не родился, и послеродовая депрессия не проявилась во всей своей красе. Скорее всего, девушка страдала от нее во время беременности, особенно после смерти отца ребенка, но она была одна и у нее не было никого, кто бы заметил и позаботился о ней. Так что, на протяжении нескольких лет, девушка, став матерью, боролась с этим одна, без помощи, забытая людьми, которые должны были помогать ей, пока в один день она больше не смогла выдержать это и вскрыла себе запястья в ванне. Соседи нашли ее три дня спустя, только потому, что Люк начал плакать от голода. Нил и Эндрю знали об этом и обсудили заранее разговор, который придется провести с мальчиком относительно их собственных шрамов. Но Эндрю был не готов к этому разговору сейчас, ему нужно больше времени с ним, чтобы понять Люка и чтобы Люк понял его… и это была его самая большая ошибка. — Бегун… — пробормотал он, прежде чем медленно дойти до своего кабинета и запереть дверь. Эндрю понятия не имел, сколько времени он провел запертым в темноте. Он сидел на полу, колени согнуты к груди. Он разрушил его, он действительно разрушил маленький шанс на то, что они могут быть семьей, своими страхами. Он не должен был бояться, он должен был защищать и обеспечивать Люка, он должен был держать его подальше от вреда… Но он был тем, кто вредил Люку… Ощущение холода окутало его, и он чувствовал, как его мозги трясутся внутри его черепа, пытаясь проломить кость. Его рука потянулась к телефону, готовясь позвонить Нилу или Би, но когда он, наконец, решил признать поражение и попросить помощи, он услышал, как открылась входная дверь. Мягкие шаги отдавались эхом в доме, пока не достигли кабинета, Эндрю услышал, как Люк двигается и затем садится на пол, опираясь на закрытую дверь. — Старик… — сказал мягко Люк. — Люк… — прошептал в ответ Эндрю. — Ты пытался убить себя? — медленно спросил Люк, будто боясь услышать ответ. Эндрю молчал несколько секунд, представляя, как объяснить девятилетнему ребенку, что происходило в его голове в то время. — Я не пытался убить себя… но я также и не спасал себя… — попытался объяснить Эндрю. — Я не понимаю… — признался Люк приглушенным коленями голосом. — Когда я был в системе опеки… люди пользовались моей беззащитностью… они были злыми, как в кошмарах… — объяснил Эндрю, зная, что Люк поймет, что он на самом деле пытался сказать. Он услышал, как мальчик болезненно ахнул, и знал, что тот понял, что Эндрю имел в виду. — В те времена я не раз задумывался об этом. Но я никогда не пытался сделать это… Думаю, я был слишком зол на жизнь, чтобы доставить ей наслаждение, закончив это так… Эти шрамы, они… — Ты не должен ничего больше объяснять… — прервал его Люк, и Эндрю почувствовал боль, которой были пропитаны слова мальчика. — Эти шрамы… в то время они казались единственным, что я мог контролировать в своем теле… Это было неправильно, но для меня это было единственной возможностью влиять на то, что со мной происходило… дома, люди, все было решено кем-то другим… как они обращались со мной, всё, это был кто-то другой… — Эндрю замолчал, и Люк стер слезы, которые молча лились по его щекам. — Могу я войти? — спросил Люк и услышал движение за дверью и звук замка. Люк открыл дверь, медленно переступил через порог и позволил глазам привыкнуть к темноте. Он заметил Эндрю, сидящего на полу, и без промедления сократил расстояние между ними и сел рядом со стариком, сохраняя некоторую дистанцию. — Можно мне взять тебя за руку? — спросил Люк, и Эндрю глубоко вздохнул. — Да. Эндрю протянул ему свою руку, и Люк взял ее. — Я испугался, что ты болен, как мама… — признался Люк. — И что ты больше не можешь быть с нами… Эндрю не мог не заметить это «с нами», то, как Люк волновался не только о себе, но и о Ниле. Он почувствовал теплоту внутри, схожую с той, что он ощутил, когда Нил впервые сказал: «Я не галлюцинация. Я никуда не уйду.» — Они из другой жизни… они не могут забрать меня у тебя… — сказал Эндрю, чувствуя, как мальчик играется с его пальцами. — Ты не сказал мне, потому что…? — Я боялся… — Боялся моей реакции? — спросил Люк, и Эндрю хмыкнул. — Так, тебе тоже бывает страшно? — Что это, блять, за вопрос такой? Все чего-то боятся… — сказал Эндрю, поворачивая голову, чтобы взглянуть на тень, которой был Люк. — Я думал, что ты — нет… — сказал мягко Люк, и Эндрю не был уверен, хотел ли Люк, чтобы он услышал это. — Ну, я боюсь, окей? Так что каждый раз, как тебе страшно, не веди себя как идиот и просто скажи нам, хорошо? Мы постараемся защитить тебя, насколько можем… — ответил Эндрю, пытаясь преуменьшить тоску в голосе мальчика. — Даже если питон спрячется у меня в спальне? — спросил Люк, и Эндрю мог слышать улыбку в его голосе. — Ты подумываешь начать бизнес по торговле экзотическими животными? — спросил Эндрю. Люк мягко фыркнул. Эндрю глубоко вздохнул, чувствуя расслабленную фигуру Люка рядом с собой. Неожиданно дверь снова открылась, включился свет, заставив их посмотреть в недоумении на шокированное лицо Нила. — Вы в порядке? Что случилось? Мне позвонить в скорую? Или убить кого-нибудь? Или еще что? — вопросы сыпались изо рта Нила, пока он опускался на колени перед ними двумя, его руки нервно зависли возле их лиц, ища раны или признаки недомогания. — Видишь? Как мы можем бояться питона, когда у нас есть непревзойденный нападающий, готовый убить его? — спросил Эндрю, и Люк засмеялся над его словами и следующим робким вопросом Нила. — Ты пьян?