Вдали от обезумевшей толпы

Это случилось не впервые, как он потом заметил, намывая гору стаканов после вечеринки. Как раз в этот момент он скреб губкой след от помады Джорджии на прозрачной кофейной чашке (как раз на ней закончились берлинские бокалы с двойным дном, какая жалость). Привычная утренняя разруха вечеринок царила в гостиной, он расширившимися глазами смотрел туда через стойку, а пальцы все терли и терли эту проклятую чашку. Венера робко протянула к нему сквозь распахнутое в неверный рассвет окно, тонкий первый луч своего альбедо, и ему показалось, что он благословлен. Пришлось потянуться к первому попавшемуся бокалу, допить выдохшийся бренди с содовой. Не помогло, Венера тянула свои пальчики, чашка сиротливо сияла натертым боком, губка валялась в раковине, мыльные капли падали на пол. Майкл вздохнул, прикрыл глаза и осознал свое неизбежное падение. Это случилось не впервые, уже были озарения в ночи или в белый день, сквозь туман Порт-Талбота, сквозь пелену ночного дождя, сквозь рассеянные пятна фонарного света в близоруких глазах. Сначала было слово, и слово было «Привет». Неразборчиво-летящее. Горячо отдалось под ложечкой, затопило лицо багрянцем. Майкл как раз вдохновенно чесался — башка после осветлителя выживала. — Привет, — сказал он и снова ожесточенно поскреб голову, как дворняжка. — Ну и жара сегодня, я погибаю просто, сожрал весь лед, что был. Как дела? А потом он обернулся. Ну и вот тут, собственно, его озарило. Воодушевляюще и моментально рубяще с ног. — Ты такой... — Дэвид неопределённо растопырил пальцы и помахал у него перед лицом. — Такой белый! Кажется, у тебя ожог? — Я пересидел в осветлителе, — Он потупился и принялся обмахиваться ладонью, его озарение жгло ему щеки. — Прекрасно выглядишь! Тебе не жарко? — Я сидел под холодным феном три часа, — смущенно сказал Дэвид и независимо сунул руки в карманы. — Ты тоже можешь, кстати. — Нам, толстякам, всегда жарче, — шутливо отмахнулся Майкл. — Обещали дождь, жду, как манны небесной! Собственно, где-то здесь обнаружилось, что говорить больше не о чем, озарение, холодный фен и лед, ожог и линзы, скорее бы дождь, но тогда заломит колени. — Ты не должен так говорить, — внезапно заявил Дэвид. Вид у него был независимый и уверенный, только шотландская мешанина из букв во рту портила впечатление. — О себе. В смысле. Ты не толстяк. Ну ты понимаешь. Майкл не понимал, его озарило, затопило нежностью и он ждал дождь. Дэвид притащил ему эссе Джорджа Оруэлла и два хотдога, и складировал это на столик в трейлере. У Майкла играл Джейк Баг, ботинки невыносимо натерли ему ступни, он был голоден, как камбоджийский бомж, и планировал спать до потери пульса. — У меня ноги болят, — мрачно пожаловался он и забрался на свой походный диванчик, гипнотизируя хот-дог. — Это намёк на то, чтобы я тебе его в постель принёс? — Ухмыльнулся Дэвид. Майкл поскреб ногтями по простыне и кивнул все так же мрачно. — Настолько сильно болят? Вместо ответа он вытянул ступни, растопырив пальчики: красные ботиночные следы изуродовали мизинцы, на подъеме багровели мозоли, а стоп он вообще не чувствовал. Грустно вздохнув, он завозился на своем месте, и тут Дэвид сунул ему под нос коробочку с хот догом, а потом взялся огромной прохладной ладонью за ступню и несильно сжал. Майкл распахнул глаза, чуть не перевернув на себя ужин. Дэвид уверенно вел большими пальцами по своду стопы и натруженное гудение отступало. Ужинать перехотелось. Он смотрел растерянно на руки Теннанта на своей ноге и дышал через раз. — У тебя лапки девичьи, — еле слышно пробормотал Теннант, и где-то нажал, вырывая полный наслаждения стон. — Берег бы ты их. Лапки! Девичьи! У него перехватило дыхание, и ноги стали ватными, и он смотрел, просто смотрел, как Дэвид трогает его за всякое, понимая, что голова летит и кружится, как пьяное небо. В глазах вспыхнуло и зачесалось. Так он понял, что его снова озарило. Больно ударило обухом по темечку, потому что руки Дэвида на его ступнях были правильными. Он почти ощутил, как в горящее лицо повеяло прохладой правильности. Это был крах. Тишина нервировала. Дэвид смотрел на него покрасневшими от линз глазами, сжимал пальцами переносицу, казалось, вот сейчас скажет что-то едко-смешное. Тогда будет тяжелее, придется смеяться, переводить в шутку, а он не для того смелости набирался отсюда до Порт Талбота и обратно. — Иди сюда. Дэвид похлопал ладонью рядом с собой, по своей спартанской казенной койке. Майкл сделал шаг, другой. Дэвид наклонился так быстро, дернул его за штанину, ухватил лодыжку крепкими пальцами и проворно развязал шнурки, стаскивая ботинок. В глазах у Шина потемнело и зачесалось, когда Теннант бесцеремонно поставил его ногу меж своих бедер и кончиками пальцев Майклу пришлось ощущать тепло его тела. — Спасибо, — сдавленно прохрипел он, хватаясь за поручень над головой. Пальцы Дэвида пробежались по пластырям и легонько потерли кожу. Майкл подавил позорный писк и напрягся всем телом, понимая, что оно его предательски подводит. — Обращайся, — хрипло проронил Теннант и скользнул вверх по щиколотке, массируя её, нажимая в каких-то странных местах, вызывающих у Шина писки и припадочные вздохи. Ладно, окей, со своим влечением он почти разобрался. Привык к этому, принял. Пустяки, дело житейское, нет над этим времени слезы проливать, надо поправить грим и нестись дальше, есть полчасика перелёта в четверг после Дня Всех Святых, тогда и подумает. А может и не подумает, может, просто рухнет в омут с этим нелепым и несуразным, длинным, уставшим от всего на свете мужиком, просто рухнет, ничего не прося взамен. Когда-то это работало, выплеснуть и попрощаться, и жить потом легче, а кому вообще жить легко? Особенно Майклу, всегда легкомысленно-упрямому, ему всегда на орехи достается, потому что лезет куда не надо, вот прям как сейчас, надоедает, пишет смс, просит массаж ног, улыбается, как умеет. Тупой, тупой Майкл. Ничему жизнь не учит. — Тебя дома как зовут? — Теннант с нажимом провел по икре вверх, Майкл стиснул зубы. — Майки. Матушка зовёт Микки, пока никто не слышит. — Значит, ты Микки? — Дэвид поднял к нему светлое лицо, оставляя пальцы в каком-то особо чувствительном местечке и улыбнулся открыто и по-доброму. — Привет, Микки. — Привет, — прошептал Микки. Микки был влюблён и летел, представляя, как он получит всё и даже больше.