Вдали от обезумевшей толпы

За шесть дней до Пасхи пришёл Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардовой чистой драгоценной мирры, помазала ноги Иисуса и отёрла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мирры.

Правила были установлены, как раз в тот день, когда Микки шел босиком по раскаленному песку, потому что снова стер ботинками все до крови, а ему пришлось тащить миску со льдом и омывать ожоги. Его волосы пока ещё доходили до середины лопаток, и жарко мешались, и он шутил про Магдалену, а Микки краснел, как умеет только он, сразу ушами и до лба, и подставлял ему вторую лапку, закусив губы от жжения ожогов. Волосы падали на лоб, и лицо, он шумно отдувался, когда Майкл вдруг перехватил красную в полумраке прядку, отвел с лица, заправил за ухо, да и замер так, смотря в глаза. Дэвид остро захотел курить, а ещё опустить глаза, а ещё скорее обернуть израненные ступни в полотенце и самому остудить лицо в миске со льдом. По спине бежала капля, и ещё одна за ухом, и Майкл смотрел так понимающе, только вот ничего он не понимал. Зато у Майкла были ноги, таких ног не было ни у кого во вселенной, крошечные по меркам Дэвида ножки, крошечные пальчики, вечно заклеенные пластырем, бесконечно приятные на ощупь ноги, бесконечно чувствительные. Дэвид помнил, хоть в сумраке трейлера видно не было, он помнил шрам от сведенной татуировки на щиколотке, твердые, как камень икры, круглые коленки, мягкую поросль, помнил, как тесно становится в белье, помнил, как вздыхает Микки от удачного движения, он все это помнил, и все чаще он фантазировал о таком, что тошно потом становилось. — Все в порядке, — нежно сказал Майкл. Он не спрашивал, он утверждал, и пальцы его гладили за ухом, так осторожно. — Все в порядке, — согласился Дэвид прерывистым голосом и склонившись ниже, уткнулся в голую коленку лицом, коснулся губами. Сердце стучало так громко, что ничего в мире больше не оставалось: пальцы Майкла за ухом, коленка под губами и стук сердца. — Это пройдёт, — шепнул Майкл и Дэвид снова согласился, конечно, пройдёт, дай минутку, сейчас, вот сейчас. Щекочущее ощущение под ребрами вспыхнуло, он подумал вдруг о вкусе кожи, и о том, каков на ощупь Майкл где-то ещё, и о том, как пахнет он, если расцеловать каждый дюйм его тела, и трейлер вздрогнул. — Дэйв? Он поднял взгляд и перевернул миску, рассыпав лёд, и Майкл под его руками был таким отзывчивым. Во рту вдруг появился вкус вина и имбиря, а под пальцами вместо колена ощущались колкие волоски внизу живота: он трогал Майкла там, где ему хотелось и узнавал его кожу на вкус. Он стискивал все крепче, до стонов, кусался под скрип казенной койки, и где-то на грани восприятия бархатно что-то мурлыкал Элвис. — Дэйв. Указательный палец Майкла был на его губах. Пришлось задействовать громадное усилие, чтобы не втянуть его в рот. — Я слишком быстр для тебя? — он шутил, но глотая окончания слов, показывал лишь, как сильно нервничает. — Не все сразу, — Микки очаровательно улыбался, как умел улыбаться только он. Пушистый монстр. Такого не приручишь, такой сам держит твой поводок, диктуя условия, сверкает голыми коленками, растопыривает пальчики, жмётся к боку животом, мягкий, чудесный, восхитительный монстр, пушистый наглый кот. — Составишь хронологический список что и когда? — Он наклонился и прикусил его за виднеющееся в разрезе ткани плечо. — Как только ты придешь в себя, — Микки выгнул точеную бровь, и Дэвид подумал вдруг, что пропал. И согласился на каждое правило. Это была игра, конечно, игра. Но пока в рамках этой игры ему были позволены некоторые вольности, он был согласен сыграть хоть с чертом. Ему разрешили трогать, но не целовать, и даже от этого он с восторгом обмирал. Дэвид, мать его, Теннант, потерял рассудок и готов был пролить мирру за триста динариев и отереть своими волосами ноги своего Спасителя, и возлежать подле, покуда не прогонит.