Вдали от обезумевшей толпы

Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедывать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу (Ев. Лука, 1:52)

Он без сожаления расстался с энным количеством фунтов из своего кармана: Кубок должен был состояться, и никак нельзя было лишить более пятиста человек работы и цели. Его благодарили, он улыбался, жал руки, мечтал о чашке крепкого, сладкого кофе, буквально чувствуя, как падает глюкоза и кружится голова. Анна встретила его на выходе, впихнула стаканчик, поправила воротник, словом, проделала весь комплекс упражнений, подобающий приличной жене. Майкл улыбнулся ей, содрал крышечку и в два глотка осушил стаканчик — кофейной амброзии американо было ничтожно мало. — Ещё? — понятливо спросила Анна и, после кивка, убежала за добавкой. Он полез за телефоном, погипнотизировал пару минут оповещение о пропущенных в статус-баре, решительно смахнул их, и пошел Анне навстречу. Все было уже решено, и аппеляцию подавать было уже поздно. Трубку не брали. Дэвид уже разбил пару дисплеев, но помогло мало, все равно ответа не было. Он скосил глаза на баннер за окном и фыркнул: «Принятие — это готовность переживать события жизни, как они есть». Пошла нахер, судьба, он будет бороться. Не понимая, как достучаться до Майкла, как дозвониться, как услышать его снова, не привлекая сторонних, как рассказать, что он обдумал и решил, и чемоданы собраны, а в доме напряженная тишина, и все ждут, все действительно замерли в ожидании ответа, весь дом, и весь мир, и вся вселенная ждет, пока Майкл в своем Кардиффе возьмет трубку. В то утро он, наконец, нарушил тишину, и сказал, откладывая телефон, что едет в Порт-Талбот. — Я еду с тобой, — непререкаемо сказала Джорджи и отмахнулась от возражений. Дэвид смотрел на нее расширенными глазами, за окном шумела газонокосилка, а Джорджи, придерживая живот, стояла у стола взвинченная, натянутая, как струна. — Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу знать, кому я тебя отдаю. Ради чьего счастья я поступаюсь своим. Я хочу понять, Дэйв. Я хочу знать, что я делала не так. Дэвид пожал плечами, не ища ответа, просто потому, что не знал, что сказать. — По большому счету, ты хороший человек, — сказала Джорджи. Она не плакала, но на щеках метались красные пятна гнева. — По самому большому счету. По самому большому счету, Майкл мог сказать, что он не грешник, а праведник. И глядя на дело рук своих, не мог сдержать волнительных слез, потому что справился и вывез. Он стоял там, в толпе, шел с ними, спрятав глаза за очками, и был практически счастлив. Анна была за плечом, брала его за руку, и он мог сказать сейчас, что почти что её любит. Для того, чтобы сказать ей, наконец, это, не хватало горчичного зерна веры, не хватало частички самого Майкла, не хватало куска паззла, не хватало его сердца, израненного и заштопанного наспех, замазанного недобросовестно штукатуркой, которая начинала отваливаться в стратегически важных местах. Он сжал её пальцы и отвел взгляд, понимая, что именно его слов она и ждала, но сказать их он не мог. Они катались в горле колючим клубком, и он говорил их кому угодно вслух, вуалируя, но не ей. Он говорил, он кричал, на интервью и шоу, на страницах, в твиттере, в фейсбуке, ночами выдавливая из груди по капле духоту, так, что утром веки были покрасневшими и набрякшими, и все спрашивали, что случилось. Майкл умирал внутри, и ему некому было об этом сказать. Он улыбался и умирал, задыхался, штопал дыры в своей обороне, пил, плакал, ездил по стране и проповедовал смирение, доброту и любовь, дышал вполсилы, потому что полной грудью дышать не мог, и умирал, умирал, умирал. Майкл любил, впервые так маниакально и до смерти, так громко и так неслышно. Он нес свою любовь в ладонях, боясь расплескать, но излить её он не мог. По понятным причинам. Потом вдруг две клетки где-то соединились, и разделились, и разделились ещё раз, и Анна молча сунула ему тест, продолжая залипать в телефоне, а до него вдруг дошло, что он нашел, на кого излить всю свою нежность и ласку. Это был его ребёнок. И Кубок, разумеется. В Порт-Талбот Дэвид приехал в половину девятого вечера и эти восемь часов проведенные в молчании с Джорджи превратили его в бомбу замедленного действия. Воздух был пронизан ощущением вины и смогом с металлургического завода (тут Дэвид был не при чем). Он не предупреждал, не звонил уже три дня, не искал Майкла в сетях, не читал новости, и не писал ему, и мог только надеяться, что Кубок закрылся, и Майкл уже дома. Все его существо жило надеждой. В доме Майкла горел свет. Дэвид резво взбежал по ступенькам, позвонил и постарался привести дыхание в норму, успокоиться, сейчас все случится, сейчас он все скажет, сейчас Майкл откроет дверь, он обязательно его ждет, ведь для кого иначе маяком горит в его доме свет? Дверь открылась и он поднял глаза, задыхаясь от нежности. — Добрый вечер, — весело сказала ему симпатичная, юная блондиночка. — Вы Дэвид, да? Майк, тут Дэвид! Спустись скорее! Дэвид пошатнулся, и схватился за перила, растерянно обернувшись и пытаясь поймать взгляд жены за стеклом машины. — Привет, Дэвид, — прямо над ухом сказал Майкл и протянул ему руку, и чтобы пожать её с честью, Дэвиду пришлось собрать все свое самообладание. Визит вежливости затянулся, Майклу пришлось торопливо умываться и менять домашние штаны на приличные, причесать бороду и гриву, и даже надеть футболку без пятен. Он тут. Внизу. Он живой, дышит, двигается, он… зачем-то притащил Джорджи, зачем-то приехал без предупреждения, но это простительно, Майкл сам гасился и избегал общения два месяца. А теперь он тут. И его беременная жена беременна. И Анна. И ему захотелось плюнуть на путь смирения и разнести ванную по кирпичику, жилка на шее нервически сокращалась, а дышать становилось все труднее. Остро захотелось закурить. За два месяца он немного позабыл его лицо, по умолчанию помня улыбку и глаза. За два месяца он залатал себя, как мог. Он запил и бросил. Он нашел женщину и сделал ей ребёнка. Он организовал Кубок, в конце концов, он стал выздоравливать, а теперь этот чертов вирус сидит в его гостиной. В дверь просунулась мордашка Анны, и ему пришлось ей улыбнуться, как прежде: — Я уже иду, минутку. — Дэвид курит на террасе, если что, — зачем-то сообщила она и исчезла. Курить хотелось невыносимо. Он пришел к нему сам, своими ногами, присел на перила, жестом спросил сигарету. Дэвид смотрел во все глаза, отмечая, как сильно он постарел за эти недели. Ему хотелось броситься в ноги, целовать его ступни, прижиматься лицом к животу, закинуть бедра на свои плечи, целовать его губы, трогать за бока и грудь, позволить это все себе, поклоняться своему кудрявому идолу. Но идол улыбался ему смиренно и грустно, и сидел на перилах почти в полуметре, избегая смотреть в глаза. — Привет, — пробормотал Дэвид и затянулся так глубоко, что пискнуло где-то в груди. — Микки, я… Его Микки покачал головой: — Прекрати. Не называй меня так. Сердце сжало огромной железной рукой. — Я… приехал к тебе. — Отлично, я уже хотел тебе написать, — ослепительно улыбнулся больше не его, и больше не Микки и, наконец, посмотрел в глаза, решительно и свободно. — Есть просьба… Я хотел бы, чтобы ты был крестным отцом моему ребёнку. Дэвид задохнулся и ощутил себя в каком-то дерьмовом римейке «Поющих в терновнике», и ему тоже хотелось сползти на пол, и рыдать на этой плитке, пока не остановится сердце, и часы не перестанут тикать. Майкл смотрел на него сверху вниз, на поверженного и вставшего, наконец, на место самого Майкла. — Прости, — выдавил Дэвид и отвернулся, смотря через забор на ночную улицу. — Прости меня. — Мне не за что тебя прощать. Тянуло к земле, свернуться клубком и молчать, смотреть в пьяное без вина небо, и думать о том, в какой фарс он превратил свою жизнь. Плитка была пыльной, но плевать на это Дэвид хотел, опускаясь на колени перед ним, даже не отдавая себе отчёта в действиях. Майкл вспыхнул лицом, совсем как прежде, и кинулся к нему, заставляя встать, он вдруг перестал быть суховато-насмешливым и отмщенным. Его руки, коснувшиеся плеч, выбили последние предохранители, и Дэвид уткнулся лицом в его живот, обнимая за талию, и содрогнулся в сухом, безслезном плаче. Майкл гладил его по волосам, а потом зачем-то опустился рядом и взял его за руку. Видеть, как растоптан Дэвид, не принесло никакого удовольствия. Он и подумать не мог, что уничтожит его словами, он был готов к атаке, он… не ждал такой реакции. Руки Дэйви дрожали и были ледяными. Он упрямо избегал взгляда. И тогда Майкл взял его лицо в ладони и оставил последний поцелуй, замыкая круг. Большего он дать уже не мог. Он запомнит щетину под пальцами и вкус сигарет на губах, и запах проклятого «Булгари», и резкий электрический свет над головой, он запомнит и пронесёт это до могилы. И шевельнувшиеся в ответном поцелуе губы Дэвида клеймом останутся в его памяти. — Я люблю тебя, — прошептал он своему Дэйви, и вздохнул, наконец, полной грудью, и задышал вновь, глубоко и шумно. — Я люблю тебя, — сказал в ответ Дэйви и поцеловал его снова, топча коленями пыльную плитку террасы. — Я люблю тебя. Так сильно. Что даже ненавижу. Майкл дышал полной грудью, смотрел в карие глаза и чувствовал, что живет. В пять утра он закрыл двери и, намывая проклятую чашку со следом от помады Джорджии, смотрел через стойку в низкое, черное небо, и Венера трогала его растрепанные кудри лучами, помогая осознавать свое падение в пропасть и тихую жажду жизни, какой угодно, лишь бы однажды когда-нибудь в резком электрическом свете ощутить под пальцами щетину и вкус сигаретный снова сцеловать с его губ. (27.07.19—31.07.19)