Вдали от обезумевшей толпы

Тогда Исав сказал: не даром дали ему имя: Иаков; он запнул меня уже два раза; он взял первородство мое, и вот, теперь взял благословение мое. И говорил: неужели ты не оставил мне благословения? Бытие 27:36.

      В один из тех душащих влажностью вечеров, когда на всем Ист-Энде в воздухе висит водная взвесь, и спасение только в плотно-прикрытых ставнях, в холле отеля Савой по Эмхёрст-роуд у лобби-бара неуверенно топтался Нейл. Майкл заметил его сквозь двери лифта, торопливо догнал, хлопнул по плечу: — Вечерочка, дружище. — Майки, — Нейл энергично потряс его руку, и потащил за собой. — Составь мне компанию, пить вдвоем это психотерапия, пить одному это клиника.       Пить Майклу не хотелось, но он позволил себя увлечь, уселся за стойку, терпеливо на Нейла глядя. Вне всяких сомнений, Нейл ждал именно его, а значит, стоило внимательно слушать, и Нейл не заставил ждать, едва бармен отвернулся, не размениваясь на обиняки и прочее, спросил прямо: — Ты здесь один или с Дэйвом? Майкл шумно втянул воздух и улыбнулся. — Дэйв прилетит вечером, ты знаешь? — Ты здесь один или с Дэйвом? — повторил Нейл, Майкл понимал и врать Гейману не было смысла. — С Дэйвом, — Майкл дернул плечом, воротник тенниски начинал давить на горло. — Так вот. — Нейл запалил айкос, выдыхая в сторону, и посмотрел внимательно в лицо. — Делай вид, что это фансервис. Смекаешь? — Смекаю, — осторожно отозвался Майкл. — И избегай ситуации в которой сюда вдруг прибежит его благоверная таскать тебя за кудри. — Она не прибежит. Все хорошо, Нейл. — Ты умница, Майки, — Нейл с чувством потрепал его по волосам, и ему захотелось сбежать. — Но ты вмазался по самые помидоры. Будь осторожен, пожалуйста?       Майкл выдавил из себя улыбку и сбежал бродить возле аквариумов, неловко попрощавшись. На него недоуменно пялилась толстенная камбала, словно спрашивая: «Вмазался? Вмазался, да? Ну признай, ну че ты?» Он кивал в ответ, признаюсь, вмазался. Так сильно и так кошмарно. Камбала качала тупорылой башкой: так-так-так, и что мы будем делать? Мы скажем ему?       Мы ему скажем, решил Майкл вместе с камбалой. Сейчас вот приедет и мы ему скажем. Он немного набрался духа в лобби-баре и дождавшись, наконец, смски, кивнул камбале. Та сделала вид, что его не знает, а последняя пинта была зря.       Лифт привёз его, как тогда, в прохладный электрический свет и ковролин, и даже пальма в кашпо стояла похожая, и он шёл по коридору, потому что больше не мог молчать. Его ждали, и он закрыл глаза, толкнул дверь, переступая порог в темноту. Пусть будет будто сюрприз.       Неосязаемый Дэвид пах чуть сладковатым «Булгари». «Булгари» пахло сумасшествие. От нервов заболели зубы. — Не открывай глаза, — шепнул вдруг казалось отовсюду Дэвид.       Майкл протянул вперед руку и закрыл за собой дверь. Он был готов отдать все, все, что было, честь, достоинство, репутацию, все деньги и всех овец, да хоть жизнь, невыносимо больше было делать хорошую мину и как подросткам тискаться, затыкая друг другу рот всякий раз, как кто-то заговаривал о… о любви.       Майкл открыл рот, но сказать ничего не смог. Дэвид пах мокрой шотландской псиной и «Булгари», Дэвид пах, как погибель, Дэвид стоял тут, рядом, и держал его кисть в своих пальцах. Майкл не мог произнести и слова, его душила его же любовь.       Дэвид склонился, шурша пиджаком, обдал запахом мятной жвачки и Майкл рванулся вперёд, сцеловал этот вкус, обхватил за шею, повис почти, вдыхая «Булгари» и сердце у него так сильно болело после этого одинокого месяца без Дэвида.       Дэвид тяжело дышал и трогал его под пиджаком, задирая тенниску, гладил по груди, прижимался губами ко рту и шептал что-то невыразимо нежное. Так горько и сладко, словно вересковый мёд, Майклу не было ещё никогда.       Дэвид вёл, не напирая, не заставляя, Майкл сам горячечно задыхаясь, тащил к кровати, сдирал одежду, трогал, где захочется, целовал до асфиксии, притягивал его руки, куда захочется, открываясь и показывая, что жаждет и готов его принять, сам встал на колени и голодно вобрал в рот член, оставляя на бёдрах следы от впивающихся пальцев. Его трясло, ему было мало, мало вкуса, мало запахов, мало Дэвида, ещё, до боли, полнее, чтобы стереть эту горькую складку у губ, тянуть за волосы, тереться лицом об бороду, оседлать бедра, покачиваясь, целовать, отдавая на языке терпкость естественной смазки. Дэвид разорвал квадратик фольги, не отрываясь от него, и он помог раскатать его вдоль по стволу, приглушенно матерясь, пока два пальца тесно и туго ходили внутри. В самом естестве. Так глубоко и болезненно тянуще. — Сам, — яростно прошипел он, и укусил Дэйва за губу, вновь седлая и, словно кошка в течке, потираясь об обжигающее тело, чтобы секундой позже пропустить в себя головку. Дэвид захлебнулся и застонал в голос, а он, сжав зубы, пропускал все глубже и глубже, пока не упал ему на грудь, пытаясь совладать с собой и своей болью. Боль была необходима, как воздух, важно было чувствовать, что он живой, что он отдал Дэвиду себя и останавливаться не собирается, пока не примет глубоко внутри его семя, и будет это его причастием, темным, как сама земля.       Дэвид трясущейся рукой вел по линии челюсти, по губам, по носу вверх и дышал через раз, молчаливо и понимающе, почти не двигаясь.       Он взял это, отданное добровольно.       Майкл уперся ладонями в его грудь и на пробу двинулся. Сердце в его груди выдавало низкий, пробирающий до костей бит и весь мир замер, ожидая следующего удара. Дэвид глубоко вздохнул и в унисон двинулся тоже, и сорвался, придерживая за бедра и вытрахивая душу, пока Майкл, наконец, не отдал власть, позволяя перевернуть себя на спину и войти снова, накрыть телом. Все, что сейчас имело значение это стук его сердца. Все, что имело значение впредь — его любовь и он поднял тяжелую руку, утёр капли пота на лбу своего Дэйви и отдал в поцелуе свою душу, и где-то глубоко внутри Дэйв излил в него свою сперму, рыча и двигаясь, пока не затих, опустошенный. Майкл долго молчал, не отрывая губ от взмокшего виска, собирался с духом, три слова уже плясали на языке, три слова рвали ему грудную клетку. Дэвид пошевелился, отлип и вздохнул глубоко, садясь на кровати, улыбнулся. — Привет, Микки. — Привет, — шепнул Микки, очарованно водя по морщинкам у глаз безвольной, ослабевшей рукой. — Как у тебя дела?       Дэвид глубоко вздохнул и прижался к его ладони губами. — Хотел рассказать как раз, и не успел. Представляешь. Я буду отцом в пятый раз. Джорджи беременна.       …Небо затрещало и обрушилось прямо на кровать, давя майклов протестующий крик.