Лишённый

Чуя ненавидел литературные вечера. Все эти писаки, выпустившие за всю свою жизнь максимум по одной книге, проявляют чудеса лицемерия, нахваливая небывалый талант друг друга, в то время как сами себя считают гениями, а остальных участников встречи лишь мусором, собравшимся для выслушивания их павлиньих речей. Они расхваливали друг друга, как лавочник расхваливает свои рисовые лепёшки, зная что рис в них заплесневел. И самым отвратительным было то, что каждого из них устраивала точно такая же мусорная куча комплиментов, которую говорили и они. Самым большим лицемером на таких вечерах был никто иной, как Дазай Осаму. Он всё время строил из себя скромника-стесняшку, который краснел от каждого комплимента в свою сторону и спешил его опровергнуть. Играл он хорошо, и если бы не присутствие Накахары на таких встречах, его игру никогда бы не раскрыли. Лишь только молодой поэт появлялся в его поле зрения, Дазай тут же превращался в драчливого петуха с полувыдранным хвостом, и начинал отпускать шуточки по поводу таланта Чуи. А все эти несчастные павлины лишь посмеивались, не желая ни открыто вступаться за Накахару, ни выступать против. Всё дело было в том, что Дазай в свои двадцать два уже активно печатался. И хоть университета так и не закончил, известным стал ещё в пятнадцать, выпустив свой первый рассказ в журнале. Чуя был уверен, что к этому приложил руку отец Дазая, всё же он был политиком и имел такую власть. Правда что-то всё же в этом Дазае было, раз он так понравился публике и дальше печатался уже без помощи отца. Ходили слухи, что Дазай якобы убил одну девушку и после этого от него отрёкся отец. Правдой ли были эти слухи, нет ли, и действительно ли был он причастен к преступлению, было неизвестно. Но факт оставался фактом — Дазай Осаму был известным писателем, а Чую из всех издательств гнали поганой метлой. И не потому, что он был плохим поэтом, нет, иначе на этих вечерах его бы не было, а потому, что его творчество казалось издателям опережающим своё время. В то время как даже эти павлины могли оценить его стихи по достоинству (да что говорить, сам Нацумэ Сосеки признал его талант, а он редко ошибался), издатели отказывались даже читать больше одного, уверяя что читателям они прийдутся не по вкусу. Накахара напечатался лишь дважды, в первый раз в университетской газете которую создал сам с друзьями. Правда даже его другу Акутагаве, который также напечатался в этой газете, повезло больше. Его новеллы заметили, он стал печататься в более крупных изданиях, куда пытался протащить и Чую. Но его стихотворение «Сумерки мая» тоже напечатали лишь раз, и то резонанса оно не вызвало. Правда Чую заметил известный писатель и литературный критик, что и обеспечило ему место на этих литературных вечерах. Конечно это могло считаться неплохим началом, если бы не Дазай Осаму. Чуя неоднократно представлял, как душит его его же книгой. Вот только каждый раз заглядывая в хитрые коньячного цвета глаза, забывал обо всём напрочь, даже о том, как дышать. Было в этом высокомерном юноше что-то такое, заставлявшее сердце трепетать. Немало стихов Чуя написал бессонной ночью, глядя на фото Дазая в одной из старых газет. Юноша сидел на больничной койке, в больничной одежде, а лицо его имело такой несчастный вид, что нельзя было подумать, будто он не скорбит. Статья повествовала о том самом «убийстве». Его обвиняли в умышленном убийстве официантки, которую он обманным путём, обнадёжив двойным самоубийством, заманил к реке, где и утопил. А чтобы не возникло подозрений, сфальсифицировал свою попытку утопиться. Естественно, Чуя в это не верил. Дазай был искусным актёром, но на том снимке он едва ли что-то изображал. Впрочем, после каждой встречи с Дазаем, у Чуи отпадало всякое желание его защищать. Акутагава только удивлялся тому, как резко меняется его мнение. Вот он доказывает, что Дазай не такая уж отвратительная личность, как о нём говорят, а вот он уже ругает его последними словами и чуть ли не в приспешники Сатаны записывает. Но Акутагава молчал. Он вообще был очень неразговорчив, и на вопли Накахары только кивал. Сейчас же, Чуя, остановившись перед большой дубовой дверью, поправил шляпу, думая над тем, что ждёт его там, внутри. Он точно знал, что на сегодняшний вечер Акутагава приглашён. Но также знал, что на вечер приглашён и Дазай, и что Рюноскэ ни за что не решится открыто защищать Накахару перед Великим Осаму. Поэт не сердился на своего друга за это. Он прекрасно знал, как Акутагава относится к Дазаю и влиять на это не мог и не хотел. Просто принимал как данность. Юный новеллист буквально считал Дазая своим семпаем и старался в своём творчестве дорасти до его уровня, так что спорить с тем, кто периодически давал ему хоть и скудные, но советы, он бы точно не стал. Слишком уж опасался потерять благосклонность писателя. Чуя не знал, поступил бы он так же на месте Акутагавы, или сам бы решился врезать свому кумиру, Артюру Рембо, если бы он вёл себя уж слишком по-свински, поэтому осуждать друга не решался. Он одёрнул свой редингот цвета маренго, поправил воротник, выдохнул и решительно открыл дверь. Из вестибюля пахнуло прохладой, он медленно ступил на каменный пол, слыша как по всему подъезду разносится эхо его шагов. Акутагава должен был уже быть на месте, так что достаточно было лишь вовремя найти его и завязать беседу. Тогда шанс, что Дазай снова начнёт задирать его, сильно уменьшался. Только бы этот индюк не стоял где-нибудь у входа. Чуя поймал себя на мысли что чувствует отвращение к самому себе за такие трусливые мысли, но перепалка с Дазаем была последним, что сегодня было нужно Накахаре. Особенно после того, как его выпнули из редакции очередного журнала. Нога в дорогой обуви ступила на мраморную лестницу, по подъезду разнёсся гулкий звук шагов. Поэт поднимался медленно, как на казнь, и от этого на его плечах словно появился камень, с каждым шагом давивший всё тяжелее. Наконец, на последнем этаже он остановился перед единственной на лестничной площадке дорогой дверью из чёрного дерева. Изящной рукой, обтянутой чёрной замшей перчаткой, юноша повернул резную ручку. Дверь отворилась и открыла его взору достаточно светлое помещение, почти всё пространство которого занимал стол. За столом и в креслах недалеко от него сидели литераторы. Место Дазая у входа, как ни странно, пустовало. Чуя мысленно облегчённо выдохнул и сделал шаг внутрь. — Ох, Накахара-сан! Мы уж подумали вы не решитесь почтить нас сегодня своим присутствием, — раздалось язвительное замечание откуда-то из угла. Там, в мягком старом кресле, закинув ногу на ногу, сидел сам Осаму Дазай и ехидно ухмылялся. Чуя про себя выругался. И как он мог не заметить этого бинтованного павлина? — По крайней мере он не пришёл сюда прямиком из больницы, после того, как рыбаки его выловили из речки, — не дав сказать Чуе и слова парировала Дазаю женщина с рыжими, почти как у самого Чуи, волосами, уложенными в аккуратный бункин. Она, пожалуй, единственная здесь относилась к нему действительно хорошо. Некоторые даже поговаривали, что она влюблена в молодого поэта, однако подтверждения этим слухам не было, а Чуя им не верил. На её замечание Дазай только фыркнул. — Не стоит портить столь замечательный вечер препирательствами, — подал голос мужчина сидевший во главе стола. Вернее сказать, стол был круглым и главного места у него не было, но все невольно считали место, которое занимал этот человек, главным. Мужчина походил на вампира: тёмные волосы до плеч, странного оттенка фиолетово-рубиновые глаза, вечные белые рубашки с жабо, чёрное с высоким воротом пальто и красный шарф создавали впечатление, что этот человек если не является представителем расы вурдалаков, то уж точно увлекается готикой. Он был наставником Дазая и человеком, который собирал литераторов в подобных местах. Звали его Мори Огай. — Присаживайтесь, Накахара-сан, — улыбнулся Мори и Чуе ничего не оставалось, кроме как почтительно кивнуть и занять своё место. Беседа потекла плавно, и ни Чуя, ни Дазай в ней участия не принимали. Накахара даже не вслушивался в разговор, тема ему была не интересна. Интересно было то, что чёртов Цусима, такова была настоящая фамилия Дазая, сидел сейчас позади него. Почему эта сволочь выбрала именно это место? Почему не хочет сидеть на своём, рядом с Сакагучи? И самое главное, почему Чуе не противно от того, что этот идиот находится рядом с ним? Накахара вообще много думал о Дазае. Тот был человеком далеко не благородным, с ужасно заниженной самооценкой и скверным характером. Другими словами, он был книжной нежной фиалкой с постоянной потребностью слышать похвалы. Да, Чуя мысленно сравнивал парня именно с цветками фиалки. Почему так, не знал даже он сам. Просто хотелось сравнивать его именно с ними и всё. Пожалуй, Чуя и дальше мысленно сравнивал бы Дазая с фиалками, если бы сам Осаму не окликнул его тихим шёпотом. — Хей, Чуя! Накахара! Накахара-кун, отзовись! Закатив глаза Чуя всё же послушался, и вполоборота обернулся к отчаянно звавшему его Цусиме Сюдзи. — Ну, чего тебе? Его голос был как всегда груб, и в карих глазах Дазая, как ему показалось, промелькнула тень отчаяния и боли. Но поэта это только обрадовало. Пусть пострадает, сволочь, не только же Чуе страдать. — Я хотел предложить тебе подготовить вместе со мной новый номер журнала, в котором я работаю. Мне не хватает времени придумать текст ещё на полстраницы, а у тебя ведь наверняка найдётся какой-нибудь стишок. Прославишься, — на тонких губах заиграла лёгкая ухмылка. Сначала по лицу поэта скользнула злость от того, что его поэзии назвали стишками, затем сомнение. Как-то слишком уж доброжелательно это было для Дазая. Хотя, конечно, он просто пытается нажиться, но с другой стороны, он мог предложить это кому угодно. Той же Ёсано, женщине сидевшей по левую руку от Акутагавы. Она была здесь чуть ли не единственной женщиной. Кроме неё на таких встречах обычно присутствовали ещё рыжая Коё со своей ученицей Кёкой, и Хигучи. Ни для кого не было секретом, что эта самая Хигучи приходит только ради Акутагавы, но все этот факт удачно игнорировали, включая самого Акутагаву. И всё же, предложение Дазая казалось слишком заманчивым, чтобы его принять. И слишком заманчивым чтобы отвергнуть. Чуя колебался. И Осаму видел эти колебания, гаденько ухмыляясь в рукав. Сегодня он был одет очень странно. На нём, как и всегда, были идеально выглаженные его служанкой чёрные брюки, но вот вместо привычных рубашки с галстуком и жилета, он облачился в странную рубашку со сборчатыми манжетами и песочного цвета пальто, очень дорогое, вероятно из кашемира. Чуя и сам не очень-то бедствовал, зарабатывая на жизнь переводами с французского, но он бы себе такое никогда не позволил. На шее Дазая красовался клетчатый шарф. Не сказать, что ему это одеяние не шло, просто было непривычно. Теперь Чуя задумался о том, почему он думает идут Дазаю его тряпки, или нет. Чёртов Дазай! — Я согласен, — вдруг выпалил он, от самого себя не ожидая подобного, и тут же разозлился на себя. Что ты сморозил, идиот? Ты же думал это подвох, Накахара! Дазай только криво ухмыльнулся: — Вот и замечательно. Значит, сегодня по окончанию вечера отправимся в бар. Там и решим что публиковать. Надеюсь, вы, — он обратился подчёркнуто вежливо, — Накахара-сан, взяли сегодня хотя бы одну свою тетрадь со стихами? Поэт нашёл в себе силы лишь для того, чтобы кивнуть. Дазай Осаму был странным человеком. Он всё улыбался, строил из себя всемирного шута, а у самого и поводов для счастья, да что там, даже банальной семьи не было. Даже если от него не отрёкся отец, семьи у него не было никогда. Акутагава как-то обмолвился, что болтая с подвыпившим Анго, узнал одну неприятную деталь из жизни Дазая. Вещь это была очень нехорошая и о ней Дазай предпочитал не распространяться. Только будучи пьяным вусмерть после того, как Анго с их третьим другом Одой промыли ему желудок после очередной попытки суицида, Дазай в слезах поведал им, как был обманут слугами, будучи ещё ребёнком. Сакагучи не вдавался в подробности, Акутагава тем более. Хотя, Чуя был уверен, Дазай описывал всё в красках, и подробностях. Обманом слуги и служанки лишили его невинности, об этом, конечно же, никто из взрослых не узнал. Впрочем, родительской любви Дазай тоже был лишён, так что рассчитывать на помощь, даже если бы рассказал, ему не стоило. С самого детства Дазай был лишён человеческих чувств. Так сказал он сам однажды. Чуя не придал этому значения, но после задумался, что же он под этим подразумевает. Ответа, правда, так и не нашёл, но на всякий случай придумал называть Дазая «Лишённым», если будет снова цепляться к нему. Однако этого до сих пор не требовалось. Вот и сейчас, когда Дазай даже начал вести себя, вроде, по-человечески, Чуя понимал что использовать эту кличку было бы совсем глупо. С трудом дождавшись окончания встречи, и так и не поучаствовав в разговоре, Накахара со странным чувством покинул помещение. Дазай шёл рядом с ним. Он был каким-то необычным, задумчивым и, кажется, немного грустным. Чуя не приставал к нему с расспросами, это было не в его стиле. Однако любопытство снедало его и он, будучи человеком вспыльчивым, от этого раздражался. Дазай вообще очень сильно его раздражал. Ему не нравилось в Осаму буквально всё. Начиная с улыбки и заканчивая его стилем письма. И он считал, что у него на это есть достаточно причин и прав. «Ненавижу, потому что имею право», — так говорил сам себе Чуя. Но сейчас все его попытки убедить себя по поводу того, что право он действительно имеет, разбивались о предложение Дазая. Конечно, в нём с вероятностью в тысячу процентов был подвох, но Накахаре так не хотелось думать об этом сейчас, когда заказы на переводы временно прекратились и любая работа была важна. Даже такая незначительная, но за которую наверняка отвалят неплохо — ведь журнал очень популярный. И всё же не думать о Дазае, как о бессовестном ублюдке не получалось совершенно. Они уже и в бар пришли — совершенно неплохое место, Чуя сам его очень любил, а мысли всё равно были забиты одним только мудачеством Дазая Осаму, в прошлом Цусимы Сюдзи, благополучно распрощавшегося с этим именем, заменив его литературным псевдонимом. Место было не очень людным, скорее тихим и уютным. Там играл какой-то то ли вальс, то ли медленный джаз, то ли всё сразу, и пелось на английском о встрече после расставания, о каком-то ядовитом яблоке и ещё непонятно чём. Чуя особо не вслушивался, однако, вся эта атмосфера действовала расслабляюще, помогая отвлечься от дурных мыслей. Дазай выбрал уединённый столик, чтобы им никто не мешал, выложил на стол тетрадь для заметок и карандаш и сделал заказ. Чуя даже посоветовал ему сакэ, что Дазая, кажется, неимоверно обрадовало. После того, как поэт проявил к нему, вроде бы, благосклонность, он весь засиял, как иней в солнечных лучах. К слову, на снег он был очень похож. Такой же бледный. Накахаре всегда нравилась эта бледность. И пусть он и называл Дазая из-за неё бледной поганкой, всё же восхищался его молочного цвета кожей, так красиво контрастирующей с волосами цвета коры бонсая, вьющимися словно корни дерева, и яркого золотисто-коричневого оттенка глазами, имевшими странно безжизненное выражение, словно у снулой рыбы. — Итак, Накахара-кун, — начал Дазай преувеличенно вежливо, словно никогда ранее не называл Чую бездарно тычущимся в творчество человеком, с лицом машиниста поезда, — тематика произведения проста. Море. — Море? — изогнул бровь Чуя, — На тебя не похоже, Дазай. На лице писателя тут же расцвела противная улыбочка. При взгляде на неё все мысли о том, что человек носивший когда-то имя Цусима Сюдзи может быть хорошим, испарились как лужи на жаре. — А Накахара-кун так часто читает мои произведения, что успел изучить что похоже на меня, а что нет? Чуя мысленно выругался. Нет, ну надо же быть таким идиотом! Так глупо обмолвиться и дать этому бинтованному придурку повод думать, что он только то и делает, что литературный мусор, производимый этим человеком читает. Да больше жизнь ему не на что тратить! — Ты ждал, что я приду сегодня, так? — решил проигнорировать вопрос Накахара, пытаясь сохранить лицо. Дазай только кивнул, улыбаясь подобно коту, отобедавшему скумбрией. — Значит ты взял с собой текст, который собираешься публиковать, я прав? — Дазай снова кивнул. — Так почему же ты рассказываешь мне, какая у твоего рассказа тематика, вместо того, чтобы просто дать прочесть? С хитрой ухмылкой Дазай полез в сумку, которую принёс с собой и выудил оттуда ещё одну тетрадь. Очевидно, она предназначалась не для заметок, да и вообще не для демонстраций. Обложка была потрёпанной, кое-где на ней застыл пролитый случайно воск, а листы были так характерно помяты, будто на них проливали кофе или чай. Чуя только брезгливо сморщил носик. Неужели в быту Дазай такой неряха? Впрочем, Накахаре с ним не жить, так что и волноваться о состоянии его вещей не стоит. Пока Дазай искал нужную страницу, принесли заказ. Чуя отпил вина из бокала, немного расслабляясь от терпкого вкуса на языке, приятно ласкающего горло и пищевод, и принялся читать поданный ему текст. По мере того, как он читал, пустел и его бокал. Рассказ был, как оказалось, действительно коротким, поэтому закончился так же быстро, как и вино. Повествование Чуе в душу не запало совершенно. Ничего такого, какая-то несуразица. Просто мужчина недоумевает от того, что его пятилетняя дочь не может отличить море от реки. Подумаешь, великое горе! Однако Осаму, следящий за реакцией Чуи на его произведение, выглядел очень серьёзно. Будто от слов Накахары зависела вся его жизнь. Чуя эту перемену, конечно же, заметил. Жизнь? Ха-ха, да нужна этому идиоту его жизнь, если он постоянно пытается с ней расстаться! Она состоит лишь из оскорблений окружающих и превознесения себя над другими. Ждёшь положительной реакции? Похвалы? Что ж, Чуя тоже хотел для себя этого, но разве получил? Выпитое вино и старые обиды всколыхнули в душе поэта бурю эмоций, и единственным способом усмирить её — было дать волю чувствам. — Знаешь, — отбросив грязную тетрадь на стол, начал Чуя, замечая как Осаму вздрагивает, когда то, над чем он работал вот так просто бросают на стол, — у меня есть поэзия, подходящая под этот рассказ, — он заметил как загорелись глаза Осаму на этих словах и наклонился ближе, пьяновато ухмыляясь и закончил вкрадчивым шёпотом, — только вот ни за что и никогда я не стану публиковаться рядом с подобным шлаком. На этих словах Дазай побледнел ещё больше. Весь его образ острящего паяца словно растворился в кислоте и оставил голые кости всем на обозрение. Любуйся их слабостью и упивайся властью над ними. Только что толку во власти над скелетом? Однако, в тот момент Чуе показалось, что он властвует не над костьми, а над флейтой, поющей в душе Осаму грустные или радостные мотивы. И только от него одного зависит, какая мелодия сегодня будет играть для Осаму Дазая и куда ведомый ею он пойдёт. Эдакий Гаммельнский крысолов. А Дазай — несчастная крыса, идущая за ним, как зачарованная. Такие мысли только подливали масла в огонь. Уже совершенно не стесняясь, Чуя, уложив ноги на стол, так, что бутылки с него обязательно упали и разбились бы, если бы Дазай не успел их подхватить, продолжил: — Таким как ты вообще зря позволяют писать и публиковаться. Думаешь, вместо того, чтобы открыть глаза на какую-то проблему или написать текст хоть с каким-то смыслом, можно описать какую-то непонятную историю, которую и читать-то никому не будет интересно? Хах! Да тебе только рецепты в воскресной газете писать! Ты получил своё имя благодаря деньгам, а место на страницах журнала занимаешь бессмыслицей, не давая более талантливым писателям и шанса! Ты бесполезен, Дазай, как и то, что ты делаешь. Правильно твой отец от тебя отказался. — И, гордый собой, Чуя налил в бокал ещё вина и залпом его осушил. Он вообще впервые позволял себе подобное и был невероятно счастлив от того, что, кажется, сумел поставить этого выскочку на место. Осаму сидел как неживой. Его бледность стала уж совсем нездоровой, губы, приобретшие опалово-белый цвет, задрожали, а глаза, всегда пустые, наполнились каким-то смыслом, нет, эмоциями. Страхом. Он выглядел так, будто его разоблачили. Будто прямо сейчас дали пощёчину и рассказали в глаза обо всём, что он так тщательно скрывал. На самом деле, писатель никогда не считал, что пишет хотя бы даже хорошо. Он и делал-то это вовсе не для признания таланта, а ради того, чтобы веселить людей. Всю его жизнь ему казалось, что если смешишь людей, бояться их предательства, удара в спину, можно меньше. И вот теперь ему сказали, что все его труды напрасны. Его ударили. Причём не в спину, нет, сразу в лицо. Чтобы он мог ощутить тот позор, от которого так старательно бежал во тьму многие годы. — Я... — пролепетал он, не зная что ответить, — мне на самом деле нравятся твои стихи... На этих словах и без того небольшому терпению Чуи пришёл конец. Нравятся? Нравятся?! Да чёрт возьми, что за лицемерие?! В обществе литераторов он, значит, уверяет всех, что хуже поэзий, чем у Чуи, и быть не может, а самому они, выходит, нравятся?! Да чтоб тебя, Дазай Осаму! Взбешённый Накахара, буквально перескочив через стол, схватил его за воротник и заорал прямо в лицо: — Писатель не может понять душу поэта! Вблизи Дазай показался ему ещё бледнее. Он был явно напуган таким поведением, хотя обычно реагировал на такие выпады очень дерзко. Может дело в том, что они никогда не оставались наедине? Да, точно! Этот Дазай просто боится, что некому будет унять разбушевавшегося Чую и тот изобьёт его. Вот идиот! Хотя, правильно боится. Нехрена было храбриться раньше! Осаму выглядел так, словно собирается заплакать. Он пытался подавить всхлипы и ответил таким голосом, будто его душили: — Это... Я... Я так... не думаю... Он выглядел таким жалким, беспомощным, что Чуе стало смешно. Надо же! Стоило один раз высказать ему всё что о нём думаешь, и он уже лежит у твоих ног плача и безмолвно умоляя пощадить его! Накахара рассмеялся. Вот это да! Такой ценнейший козырь он всё время держал в рукаве и не использовал! Какая глупость с его стороны. Его смех был весёлым, заливистым и громким. Дазай с ужасом наблюдал за тем, как поэт отпускает его, опускается на стул и смеётся так, как смеялись пациенты в психиатрической клинике, куда однажды попал Осаму. — Чёрт с тобой, человек с лицом макрели, — сказал Чуя, отсмеявшись, — пофиг. — Какое-то время он сидел молча, будто над чем-то размышлял, а затем обратился к Осаму снова: — Эй, ты! Какой у тебя любимый цветок? Тот молчал, опустив взгляд на свои забинтованные руки, лежащие на коленях. Если бы он не привык сдерживать себя, то наверняка бы сейчас уже ронял слёзы на белоснежные ладони. Но он не впервые переживал подобное, так что успокаивался, рассматривая линии на ладонях. Ему нравилось представлять, как они, параллельные друг другу, продолжаются в пространстве и длятся бесконечно, кое-где изламываясь, но так и не пересекаясь. Прямо как он и нормальная человеческая жизнь. Чуя начинал терять терпение. — Ну, какой? — поторопил он Осаму, видя, что отвечать тот не собирается. Цусима поднял влажные глаза на своего, фактически, соперника и, с лицом человека, который хочет спрыгнуть с обрыва, ответил очень мягко и плаксиво: — Ц-цветы персикового дерева, — а потом издал короткий нервный смешок и добавил, — потому что они маленькие. Сказал он это с очень странным выражением, которое нельзя назвать ни симпатией, ни сомнением, ни робостью, ни чем-то таким, а грустно и с нервными интонациями, с появившимся на лице нервным румянцем, пристально всматриваясь в лицо Накахары, будто пытаясь уловить каждую его эмоцию. Хотя всматриваться было не нужно. В Чуе издали был виден разъярённый зверь. Ноздри его гневно раздулись, глаза налились кровью. Казалось, ещё немного, и он вцепится Дазаю в глотку. Тот съёжился, уже готовясь получить по лицу, но поэт вдруг неожиданно смягчился. Его рука дёрнулась, будто он хотел успокоить Осаму, но он сдержался, не сумев сдержать при этом подступившие к глазам слёзы. — Чёрт... Вот почему ты... — он запнулся, глотая вязкий комок и нервно сжимая в руке ножку бокала. Писатель не знал что и думать. Он не понимал причин такого поведения, но всё, чего ему сейчас захотелось, это утешить Чую. Это маленькое, колючее, но такое нежное создание, нуждающееся в тепле и ласке не меньше него, Дазая. Рука рефлекторно потянулась к щеке рыжего, но как только холодные пальцы коснулись его кожи, Накахара резким движением отбросил чужую кисть. — Не прикасайся ко мне, ты, чёртов идиот, раздражающий меня! Тот испуганно отпрянул, прижимая руки к груди и глядя на юношу так, будто тот только что дал ему пощёчину. — Видеть тебя не хочу! — Чуя стукнул кулаком по столу, отчего тот так задрожал, что бутылка с него всё же упала и разбилась. Потерянный Цусима даже и не подумал её подхватить. Он только начал бубнить что-то невнятное, чем ещё больше разозлил поэта. Осознание происходящего с ним, резко ударившее в голову, выбило Накахару из колеи и он не понимал, что должен сейчас делать. Только осознавал, что Дазай неимоверно бесил его своим поведением. Хотелось ударить его, чтобы тот вернулся к своему прежнему образу шута, лишь бы не корчил тут оскорблённую невинность. Когда тяжёлый кулак Накахары впечатался в бледную скулу, Дазай лишь сдавленно пискнул, выставляя руки перед собой, чтобы не упасть на пол лицом, едва понял, что потерял равновесие. Ладони больно ударились о деревянный пол, в нежную кожу вонзилось несколько заноз. До ушей донеслось гневное: «Ненавижу!» Он вдохнул поглубже, закусил губу и, вскочив, бросился к выходу, забыв свои вещи в кафе. Пусть, плевать, сейчас лишь бы убежать от позора. Он всегда убегал, и сейчас по-другому поступать был не намерен.