𝑾𝒊𝒔𝒉

Деревня — скучное место, особенно когда ты не привык жить здесь, в условиях отсутствия интернета, нормального отопления и телевидения. Поэтому подростки, которых отправляют сюда на лето к бабушкам и дедушкам, до последнего бьются в попытках остаться в городе, в окружении всех благ цивилизации. Оно и понятно — за годы развития технологий уже никто не желает развлекаться так, как это делали наши пожилые родственники. Арсения сюда привезли сразу после окончания десятого класса — казалось бы, в семнадцать лет парень вполне способен сам решить, что ему делать и куда ехать, но родители, которые до сих пор опекали «единственного сыночку», думали абсолютно по-другому. Поэтому уже с самого начала июня он с утра ходил не по мягкому ковру до кухни, чтобы заправить картридж в кофемашину и выпить свежайший латте, добавив в кружку соевое молоко, а по мокрой от росы траве в туалет, который представлял собой «короб», сколоченный наскоро из досок еще его прадедом — тот, конечно, не имел никакого понятия о том, как сделать все надежно и правильно, дабы это строение не перекосилось через несколько лет. Не сказать, что Попов сильно жаловался, но зачастую он всё же тосковал по глупым телешоу, которые играли у него в комнате чисто для фона, по друзьям, которые, в отличие от него, отдыхают в этом году в Греции или еще где-нибудь за границей, и по тому, о чем раньше бы даже не подумал запариваться и переживать. Короче говоря, начинаешь понимать ценность вещей только тогда, когда их лишён. Он даже пытался общаться с деревенскими парнями, однако из этого ничего хорошего не вышло: барьером в общении стало все, начиная от жаргона и заканчивая тем, какая у Попова «пидорская» челка. Не срослось, короче. Через несколько недель Попов искренне уже просто молился, чтобы это всё поскорее закончилось и он уехал вместе с родителями в город, когда у тех закончится четырехнедельный отпуск. Но и тут его надежды кинули в лету — Сергей и Анна порадовали единственного сына тем, что купили ему билет на поезд аж на двадцать четвертое августа, а это, так-то на минуточку, больше, чем через два месяца. Попов почти взвыл в тот момент, когда осознал то, сколько ему придется пробыть здесь, вдали от интернета, прогулок по аккуратным набережным и улочкам Петербурга. Чтобы совсем не заскучать (что тоже получилось весьма скверно) он доставал из своего рюкзака блокнот и вечерами начинал записывать в него все, о чем думал или что произошло за день. Это помогало ему хоть чем-то занимать себя и не забывать, как вообще держать в руке ручку. Он даже иногда рисовал что-то в углах блокнота. « 20 июня, 2019. Сегодня весь день шел ливень, поэтому я сидел дома. Повесил над кроватью несколько плакатов, которые нашел на чердаке, чтобы скрыть пятна на стареньких обоях. Бабушка сказала, чтобы я не сотворил себе кумиров, смешно, правда? Учитывая то, что изображены там рок группы, которые слушал еще мой отец в молодости… Удивительно, что она все ещё не в курсе, что в бога и его заповеди я не верю. На чердаке, кстати, нашел еще много всего интересного: пачку каких-то древних сигарет, например. Жаль, конечно, что воспользоваться ими по назначению нельзя — уже все отсырели, было бы классно попробовать, какие они, наверняка ведь не такие, как сейчас выпускаются. Еще я нашел там игрушки, страшные такие, советские, с которыми можно фильмы ужасов снимать. Даже куклу, похожую на Анабель, серьезно, вообще не шучу. Еще картины, кстати, довольно красивые, похожие на полотна Лескова, но, думаю, я мог бы загрунтовать их и нарисовать что-нибудь свое, дедушка и бабушка вряд ли будут против… » Арсений любил рисовать. Он был самоучкой, ведь отец всегда считал рисование чисто женским занятием, не позволив Попову ходить в художественную школу, да и экзамены у него в следующем году, готовиться нужно, а не «ерундой заниматься». Так и развивал Арсений свой талант самостоятельно, но, между прочим, довольно успешно. За этот месяц, который он провел тут, он нарисовал очень много пейзажей и натюрмортов в различных тетрадках, блокнотах и альбомах. Бабушка его даже хвалила за все эти наброски и рисунки. «…Решил, кстати, завтра прогуляться в соседнее село, посмотреть, что там да как. Конечно, если будет хорошая погода и я смогу зарядить телефон, потому что в последнее время из-за ливня с грозой отключают электричество. Не могу, без музыки ломает, как наркомана. Если без интернета я еще могу как-то выживать, то без музыки — вообще никак, хоть на стену лезь…» На этом его записка закончилась, свечка на столе дотлела, погружая комнату в мрак, и Попов решил, что это повод ложиться спать. На электронных часах, которые были у него на запястье, высветилось время — 22:14. Раньше Арсений и не ложится, ведь привык к сбитому режиму, но позже — нет смысла, ведь заняться нечем. Поэтому он закрыл блокнот, отложил его на край стола, не переживая за то, что его может кто-то прочесть, и залез под одеяло, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах порошка, смешанного с ароматом, присущим только этому месту — что-то среднее между хвоей и свежескошенной травой. Арсению этот запах все-таки безумно нравился. Утром его разбудил, по канону, чертов петух, который решил закукарекать прямо под его приоткрытым окном. Арс тихо выругался себе под нос, но все же встал, поправил на бедрах шорты и вышел на веранду, где на столе уже стояло лукошко со свежими пирожками. Солнышко пробивалось сквозь окна и светило брюнету прямо в лицо, сразу же пригревая его темную челку. Арсений сел за стол, придвинул к себе кружку с молоком, сразу делая несколько глотков, и, съев пирожок с вареньем, он, с явно поднявшимся настроением, пошел умываться и переодеваться из пижамы в нормальную одежду, чтобы отправиться в путешествие, как он сам себе и назначил вчера вечером. Телефон зарядился на целых шестьдесят процентов, поэтому день априори был успешным, и Попов, с широкой улыбкой, вставив наушники в уши, и закинув на плечо шоппер с блокнотом и бутылкой воды внутри, потопал по узенькой дорожке навстречу новым пейзажам, или чему-то еще более интересному, кто же знает? Уже через двадцать минут неторопливого шага он был у дорожного знака, который указывал на название села, где Арсений как раз и не был ни разу. От этого становилось еще более интересно. Он перешел «границу» и пошел прямо — вдоль домов, рассматривая людей, их владения, деревья и кусты, яблони и еще множество всего. После домов пошли огороды, засеянные картошкой и другими полезными овощами, а еще там находилось небольшое футбольное поле: если быть точным, то это просто прокошенное от травы прямоугольное пространство с двумя сколоченными «арками» из старых досок, которые служили воротами. Таких футбольных полей у них в Петербурге не так много, но где-нибудь в старых закутках дворов — вполне возможно, что остались, на радость футболистам-любителям и детям, которые не упускают возможности «нечаянно» попасть в чью-то машину, своевольно припаркованную на территории игры. Арсений решил расположиться прямо там, у самых ворот, облокотился спиной о столб, достал из рюкзака скетчбук и заточенный наскоро карандаш. Он настроился, смотря на красивый пейзаж: ровные, высокие сосенки, зеленеющая трава, синее-синее небо и покосившиеся ворота напротив. Душа Арсения уже радовалась новому будущему рисунку. Грифель простого карандаша быстро, почти судорожно, скользил по бумаге, словно боясь упустить даже самую мельчайшую деталь, которая запоминается, кажется, всего на доли секунд, пока внимание не переходит к чему-то еще более незначительному, но интересному, красивому, прекрасному. Но в один момент его вдохновение накрывает медным тазиком — а если быть точным, то прихлопывает футбольным мечом по затылку. Арсений роняет карандаш в траву, хватаясь за ушибленное место, и кидает прожигающий взгляд, полный ненависти и негодования, на того, кто же лишил его душевной гармонии. Он встретился взглядом с зелеными, как та же трава, глазами, и нахмурился еще больше, когда увидел самодовольную улыбочку на чужой моське. Он вскочил на ноги, и, насупившись, фыркнул. — Нельзя аккуратнее? — спросил он, поднимая блокнот с земли и прижимая его к собственной груди. Парень напротив усмехнулся, рассматривая его с ног до головы, у Попова даже внутри что-то сжалось от такого пристального рассматривания. Ну, или это просто была злость. — Ну прости, что ты развалился прямо на футбольном поле и слился своей кислой миной с землей, — ответил звонко парнишка, после чего подхватил в руки свой футбольный мяч: вероятно, раньше он был раскрашен в обычный черно-белый орнамент, но сейчас же стал просто серым. От частого использования, или же от старости — не особо понятно. — Да я… — Арсений уж было хотел ответить что-то более серьезное на такое язвительное высказывание, но в последний момент замолчал. И правда, с одной стороны, он же виноват, что расположился в неправильном месте. Но с другой… Этот лопоухий парнишка мог бы и извиниться за то, что попал ему в голову. Больно, между прочим. — Ладно, ладно, а то ты сейчас лопнешь от возмущений, — закатил глаза незнакомец, после чего протянул руку Арсу — испачканную в пыли и траве, где-то имеющую мелкие светлые шрамы, которые, вероятно, тот получил от небольших неприятностей, не более того. — Я Антон. — он наконец представился, когда Попов неловко сжал его руку в ответ, и довольно заулыбался. — Арсений, — представился так же брюнет, поднимая с земли шоппер, и сложил в него блокнот — карандаш он уже вряд ли тут найдет, трава слишком высокая. — Вот и познакомились. Ты же городской, да? Я таких на раз-два отличаю, так что не расстраивай, если это не так, — шатен сразу же затараторил, что Попов даже изрядно удивился — в этом селе все такие «дружелюбные»? На кивок тот тихо рассмеялся, прошептав совсем тихое «Я так и знал», после чего начал говорить ещё и ещё. Арсений особо не вникал в суть этой несвязной речи, он наблюдал за тем, на что обычно не обращают внимания обычные люди с прямыми взглядами. Арсений смотрел на то, как появляются ямочки на щеках, когда этот молодой человек улыбается; на то, как изредка его голос сходит на хрип; на руки, где на пальцах красовалось несколько колец — вероятно, семейные, видно, что старые. Мешковатая, старая одежда. В общем, все то, что Попов находил хоть немного эстетичным. Они перекинулись еще парой фраз, после чего Арсений быстро попрощался и поспешил домой — бабуля наверняка уже приготовила обед, а он почти третий час дома не появлялся, такого раньше не было, ведь кроме как дома, заняться чем-нибудь было нереально для Попова. Удивительно, как во вдохновении быстро летит время. Он не оборачивался, пока шел от футбольного поля всё дальше и дальше, хотя всем своим телом чувствовал, что ему смотрят прямо в спину. Он вернулся домой, выслушав от бабушки небольшую тираду о том, что нельзя так неожиданно пропадать, не предупредив. Он стал отнекивался, аргументируя свой уход фразой «Бабуль, ну что со мной вообще может случиться?», после чего решил, что все же нужно вернуться туда и закончить пейзаж. Он не любит бросать рисунки незаконченными. Через несколько дней он вновь вернулся на это футбольное поле, однако того парня так и не встретил — да и вообще, какое ему дело должно быть до него? Вот именно — никакого! Он спокойно закончил свои наброски, и, кажется, даже решил, что этот пейзаж — один из самых красивых из тех, которые он рисовал. Ближе к вечеру этого же дня Арсений дошел до магазина, чтобы купить хлеб и еще что-то по мелочи, что попросила бабушка. Он шел по дороге медленно, напевая себе под нос какую-то песню, и болтал в руках авоську, которую ему впихнули, когда он только собирался в магазин, потому что «В твоем этом вещмешке* (так Раиса Ивановна называла шоппер Арсения) не удобно нести!». А он долго спорить не стал. Прямо возле магазина, который назывался «Славянкой», он увидел того самого зеленоглазого парня, сидящего на скамейке неподалеку, и потягивающего из жестяной банки пиво. Да, день выдался настолько жарким, что Попов и сам не отказался бы от пива, хотя, в принципе, его никогда сильно не любил. Ну да, ни для кого же не секрет, что любой (или почти) человек попробовал алкоголь явно раньше совершеннолетия? Он прошел мимо сидящего на скамейке Антона, думая, что тот даже и не вспомнит, кто он такой, но в один момент, когда он уже тянет ручку двери на себя, его окликают. Он поворачивается, смотрит пару мгновений на светловолосого, после чего заходит в магазин, думая, что парень окликнул его просто для того, чтобы убедиться, того ли человека он увидел на самом деле, или просто обознался. Попов купил все, что было ему нужно, расплатился, и, одарив милую продавщицу широкой улыбкой, вышел на улицу. Однако сразу, почти нос к носу, столкнулся все с тем же Антоном. — Невежливо было вот так убегать, когда я тебя позвал, — хмыкнул парень, отпивая, вероятно, последний глоток из банки с пивом, и кинул ее на три метра прямо в ближайшую урну. Попал. По улице раздалось эхо неприятного грохота. — Я не думал, что ты хочешь поговорить со мной, прости, — ответил Арсений, чуть сильней сжимая пальцами тканевые ручки авоськи, в которой лежали продукты. На самом деле неожиданно, что с ним кто-то хочет поговорить — как упоминалось ранее, деревенские ребята относились к нему не очень доброжелательно и приветливо. А Шастун лыбился, как дурак, то ли потому что на жаре от пива его неплохо повезло в мир пьянства, то ли вообще по любой другой причине. Но он смотрел на Арсения, не отрываясь, и, кажется, не спешил отпускать его домой. У Попова в сумке тает мороженое, но он также не позволяет себе даже взгляда от парня отвести. Нашел в этих глазах эстетику на собственную голову, а теперь страдает, черт возьми. А Антон что-то балякает снова очень увлеченно, даже не думая отпускать пока Попова домой.