Твои мечты станут моим оружием

Мирон проснулся в темном холодном помещении, которое освещала лишь одна маленькая лампочка, висевшая у входа. Он не понимал где находится. Оглядев обстановку вокруг, мужчина начал догадываться, что находится в камере. Рядом стояла старая и потрепанная кровать, принявшая на себя не один десяток человек, а в углу комнаты было ржавое металлическое ведро. В воздухе ощущался запах металла и пыли. Мирон попытался подняться на ноги, но ограничился положением сидя. Все тело Федорова молило о помощи. Лицо, на котором уже красовался яркий кровоподтек, пульсировало и горело, сбитые костяшки кровоточили от малейшего движения пальцами. Янович уже принял свою смерть, но теперь судьба подбросила новые испытания. В тюрьму парню хотелось меньше всего, хотя он понимал, что натворил дел на несколько статей, которые могут суммироваться в приличный срок. Лампочка противно гудела, не давая сосредоточить мысли на чем-то одном. За дверью бегали и переговаривались люди, за стеной, как показалось Мирону, слышны были крики и глухие удары. Наконец собрав все свои силы, Федоров поднялся с пола. На его движения отреагировали камеры и свет, который незамедлительно ослепил парня после темноты, а также позволил более детально рассмотреть комнату. Напротив камеры стоял стол с креплением под наручники. «Видимо и допросы проходят здесь, судя по крови вокруг» — подумал Мирон, ожидая своей участи быть так же как и другие прикованным к столу без права на движения. Минуты превращались в часы, Федоров перестал гадать что его ждет, парень просто отстраненно наблюдал за водой, которая стекала по трубам. Наконец тишину нарушил ключ, отпирающий замок. В помещение вошли двое мужчин, оба были одеты в черные тактические костюмы, на которых виднелось большое количество карманов, разных ремешком и застежек, а на поясе болталась кобура без оружия. На лицах мужчин были маски, поэтому Мирону оставалось только гадать о том, кто перед ним находится. Неизвестные подошли к камере, один начал отпирать замок, а второй достал какую-то черную ткань, похожую на мешок. Одним быстрым движением Мирона выволокли из камеры и надели мешок на голову, а на запястьях щелкнули наручники. Парня быстро повели на выход, не давая даже опомниться и понять, что это вообще сейчас было. Федоров уже сбился со счета, потому что они проходили поворот за поворотом, иногда по лестнице, а иногда просто шли в горку. Наконец они остановились, и Мирон услышал, что открылась дверь машины. Мужчина хотел сорваться и убежать, но крепкие руки, державшие с обоих сторон, не оставляли даже малейшей попытки выбраться и пробежать хотя бы десять метров. — Садись, не рыпайся. Голову аккуратно. Мужчина посадил Мирона в машину и приказал подвинуться. Федоров надеялся как-то попробовать выскользнуть через другую дверь, но и с этой стороны расположился человек, которой сказал водителю двигаться в сторону леса. «Опять лес» — подумал Янович.

***

В голове Мирона мысли танцевали бешеный вальс, кружась и путая друг друга. Парень уже прощался с жизнью, второй раз ему уже не должно повезти. Так звучит финал: мерный стук мотора, который постепенно стихает, собственное дыхание Мирона становится слишком громким. Он чувствовал, что ехал сюда за смертью, как за последней истиной. Странно, но в этой тишине нет страха. Лишь усталость и странное облегчение. Партия разыграна, и пусть фигуры сброшены с доски чьей-то грубой рукой, сам узор игры уже не стереть. Мирон чувствовал, как время сочится сквозь пальцы, словно холодный песок, и каждый удар сердца — это крошечный взрыв, приближающий его к тишине. Вскоре двери открылись, парня начали вытягивать наружу, снимая наручники и мешок с головы. Перед глазами Федорова раскинулся невероятной красоты снежный лес, а из-за припаркованной машины показалась другая, очень знакомая. — Иди, — мужчина в маске указал на подъезжающий автомобиль. — Тебя ждут. Мирон на ватных ногах побрел вперед. Открыв дверь, он увидел Ваню, который смотрел на него с облегчением. Федоров не мог вымолвить ни единого слова, будто они застряли где-то на половине пути. — Я догадываюсь, что сейчас ты ничего не понимаешь, но я не могу ответить на все твои вопросы. Скажу лишь то, что тебе помогли. Теперь ты свободен. — Но как? Ты приложил к этому руку? Что происходит? — в памяти Мирона резко всплыли слова Романа о том, что родители Вани не такие простые люди. — Да, я участвовал, но косвенно. От меня лишь была просьба о помощи тебе. Они это сделали. Поехали домой, тебе отдохнуть нужно. Ваня завел мотор и начал разворачиваться. Мирон, сидевший в другой машине спокойно, теперь был возбужден и готов завалить Евстигнеева тонной вопросов. — Вань, я не понимаю. Я теперь чувствую себя тобой в самом начале. — Федоров нервно постукивал пальцами по двери, иногда поглядывая на Евстигнеева, который молчал как партизан. — Рома заводил разговор о том, что знал твоих родителей, но не сказал ничего конкретного, однако дал намек на то, что ты тоже не такой простой. — Я… — Ваня колебался с ответом, потому что пытался составить его так, будто на вопрос дал объяснение, но ничего конкретного не сказал. — Мои родители работали в одном месте, о котором никто не знает. Они были выездными сотрудниками, поэтому чаще подвергались опасности. В один день они уехали, и я их больше не видел, мне было шестнадцать лет. Под опеку меня взял дядя — брат отца. Он мне все рассказывал так же завуалировано, как я тебе сейчас. Только недавно дядя рассказал мне все, так как он ищет себе сотрудника, а мне нужна была помощь. Вот мы и договорились, что я соглашаюсь на его предложение, а он вытаскивает тебя. — Значит мы можем начать все сначала? — глаза Мирона загорелись от счастья, что теперь они оба свободны, можно без страха выйти на улицу и прогуляться по знакомым дорогам города. — Наконец получится… — Нет, Мирон. Ты свободен. Это и был наш уговор с дядькой. Огонек, быстро разгоревшийся в глазах Федорова, потухал вместе с надеждой на светлое будущее с Ваней. — Цена моей свободы заключалась в жертве твоей. Зачем, блять, Ваня? Я мог тогда отсидеть, мог бы сам за свои ошибки заплатить, но ты все решил. Почему мне ничего не сказал? — Потому что Слава предупредил о том, что ты не согласишься на такое. Нет смысла сейчас об этом спорить, если уже все сделано. У меня остался последний вечер, давай проведем его вместе, без ссор и споров, пожалуйста, — по щеке Евстигнеева побежала слеза, которую парень быстро смахнул. Дорога до дома прошла в молчании, каждый думал о своем. Мирон разглядывал множество парков, в которых они уже не смогут прогуляться, видел кинотеатр, где они с Ваней познакомились, но, как договаривались много раз, так и не смогли сходить на сеанс. Мысли Федорова метались от музея, до Лиссабона, везде он хотел побывать вместе с Евстигнеевым, но тот распорядился своей судьбой иначе. Недавно этот долговязый парень сидел рядом и планировал построить карьеру фотографа, колесить по миру в поисках вдохновения, а также пытался убедить Мирона на несколько интересных фотосессий. Теперь он сидел с серьезным лицом, крепко сжимая руль, и думал о чем-то, что было известно только ему. Подъехав к дому Мирона, Ваня припарковал машину и посмотрел на Федорова, который не хотел выходить и смотрел куда-то себе под ноги. — Вань, не уезжай, прошу тебя. Давай хотя бы немного посидим. — Я никуда пока не собираюсь. Остаток дня и всю ночь я хотел провести с тобой. — А потом навсегда исчезнешь? — глаза Мирона уже были мокрые, но парень старался не давать волю чувствам. — Пойдем, я чай хочу. Замерз пока ждал тебя. — Ваня улыбнулся, чтобы разрядить обстановку, хотя сам был готов взорваться от накопившихся усталости, напряжения и чувств.

***

Ваня впервые оказался в квартире Мирона, которая сразу повеяла теплом и уютом. Это пространство было соткано не из кирпича и бетона, а из сокровенных деталей, которые знал лишь Федоров. Здесь время замедлило свой бег, запутываясь в складках мягкого шерстяного пледа, небрежно брошенного на кресло. Воздух в этой крошечной квартире был густым и теплым, пропитанным ароматом свежесваренного кофе и едва уловимым шлейфом того самого парфюма, который неизменно вызывал в памяти образ любимого человека. Даже свет здесь казался особенным — приглушенным, янтарным, он мягко скользил по книжным корешкам и замирал в пылинках, танцующих у окна. Кухня, где на двоих едва хватало места, превратилась в центр вселенной, когда закипал чайник, а за окном синели сумерки. Каждый предмет — от любимой кружки до старой фотографии в рамке — дышал тихой нежностью. Это был хрупкий кокон, защищающий от внешних бурь, где единственным законом была искренность, а единственным ритмом — биение сердца того, кто сидел напротив. Ваня жадно пил горячий чай, обжигая горло, в попытках согреться. Мирон в это время смотрел на Евстигнеева печальным и отстраненным взглядом, будто они сидели не на кухне, окутанные теплом, а на похоронах, где в гробу виднелась свобода Вани. — Я — Федоров Мирон, — парень, улыбаясь, протянул руку Ване, который от удивления поперхнулся чаем. — Родился и рос в этом городе, а затем мы переехали в Лондон, где я жил до двадцати лет. Поступал на литературный факультет, учился, вел спокойную жизнь. Но потом, в один день я забыл выпить лекарства. Меня наполняла энергия каждого дня, я будто мог свернуть горы и переплыть океан на одном дыхании, а потом, не помню через сколько, меня накрыла апатия и слабость, я видел как день сменяется ночью, чувствовал беспокойство близких, но мне было на это наплевать. Прошло три недели, после которых я узнал, что меня отчислили. Не долго думая, я забрал все вещи, которые поместились в маленький чемодан, и вернулся сюда. Вновь я вернулся к учебе только через два года, потому что как раз связался с Ромой. Все это время я думал, что данные дела с Локи норма, каждый вертится как может, но встретив тебя, я будто проснулся от долгого сна. Ты показал мне, что мечты — не просто радужные иллюзии, в которых я долго жил, они могут быть реальными, ты вернул меня в эту реальность. Мне нравится горький кофе, спокойные вечера в домашней обстановке, уютные теплые носки, потому что постоянно мерзнут ноги, а любимый цвет — синий. Ваня был в легком ступоре, но подхватил инициативу Мирона провести разговор по душам. — Приятно познакомиться, Мирон, я — Евстигнеев Иван, таким обширным опытом жизни я с тобой не поделюсь, но кое-что расскажу. Родился, вырос, учился и работал тоже в этом городе. Мне нравятся запах мяты, зеленый цвет, машины, о которых я говорил бы часами, и оладушки со сметаной по утрам. Проблема одна — сигареты всегда со мной, если пью, то запойно, но это бывает очень редко. Я даже не знаю что еще рассказать, остальное ты знаешь. — Понял, коньяк тебе не предлагаю.

***

Когда за окном сгущались чернильные сумерки, квартира окончательно превратилась в уютную гавань, дрейфующую в океане городского шума. Огни мегаполиса за стеклом рассыпались мириадами разноцветных искр — холодные, далекие и чужие, они лишь подчеркивали драгоценную теплоту квартиры Мирона. Отражения уличных фонарей ложились на подоконник длинными золотистыми полосами, смешиваясь с мягким светом настольной лампы. В этом вечернем полумраке углы комнаты таяли, стирая границы пространства, и мир сжимался до размеров этого маленького острова. Шум машин внизу превращался в ровный морской прибой, который не пугал, а лишь убаюкивал. Молодые люди сидели в тишине, нарушаемой лишь едва слышным тиканьем часов, глядя на то, как город медленно погружается в сон, пока здесь, за тонкими стенами, царила вечность, пахнущая сигаретами и покоем. Мирон и Ваня переместились в зал на разобранный диван, так как усталость, копившаяся несколько суток, взяла верх. Они не хотели засыпать, потому что пробуждение несло с собой их расставание. Евстигнеев долго смотрел на Федорова, пытаясь перед уходом запомнить каждый миллиметр лица, каждый шрам и каждую ямочку. Мирон, мирно лежавший на груди Вани, потянулся к молодому человеку за поцелуем, который был похож на отчаянную попытку двоих утопающих надышаться впрок перед тем, как волны сомкнутся над их головами. В нём не было нежности — лишь горькое, лихорадочное упоение, замешанное на предчувствии неизбежного финала. Губы искали друг друга с жадностью мародеров, пытающихся спасти из гибнущего города самое ценное. Каждое прикосновение ощущалось как последний штрих на полотне, которое завтра будет безжалостно разрезано рассветом. Мир вокруг перестал существовать: исчезли стены уютной квартиры, затих гул ночного города, осталось лишь это мучительное переплетение тел и дыханий. Это было безмолвное признание в любви и одновременно — долгое, тягучее прощание. Вкус соли от невольных слёз смешивался с теплом кожи, превращая этот момент в священную трапезу перед казнью. Они целовались так, словно могли вплавить друг друга в вечность, зная, что первая же полоска света на горизонте станет лезвием, которое навсегда разделит их жизни на «до» и «никогда». Мирон обнимал Ваню, лежавшего рядом на диване, так сильно, словно парень должен был раствориться в руках. Евстигнеев осторожно обводил на запястьях Федорова татуировки, будто пытался запомнить их не только визуально, а Янович перебирал волосы Вани, корни которых уже начали показывать натуральный свой цвет. Это был момент, когда время истончилось и надломилось, оставляя двоих на разных берегах невидимой пропасти. Воздух между ними стал свинцовым, неподвижным, словно сама природа затаила дыхание, страшась произнести приговор. Слова, те самые, что долго копились в глубине души, теперь казались никчемными осколками, не способными выразить всю тяжесть разрывающей сердце тишины. Взгляды, прежде искавшие друг друга с жадностью, страшились наткнуться на отражение собственной боли. Каждое привычное движение — поправленное одеяло или мимолетное касание руки — ощущалось как прощальный обряд, как последнее «прости» перед вечным забвением. Это не было крушением с громом и молниями, это было медленное, мучительное угасание целой вселенной, когда привычное «мы» распадалось на два одиноких, кровоточащих «я». И в этой финальной близости было больше отчаяния, чем в самой лютой ненависти, ибо любовь, еще живая, уже примеряла на себя холодный саван памяти. Взошедшее солнце просачивалось в комнату холодным светом, безжалостно обнажая пустоту на соседней подушке. Ваня ушел, сделал это бесшумно, словно вор, укравший из этой квартиры саму жизнь: лишь едва заметная вмятина на простыне и остывший воздух хранили память о его присутствии. Мирон лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть остатки тепла, застрявшие в складках одеяла. Это утро не принесло обновления — оно принесло лишь осознание того, что отныне каждый предмет в этой комнате станет памятником «никогда». За окном просыпался город, равнодушный и шумный, а здесь, в четырех стенах, воцарилась оглушительная тишина, в которой отчетливо слышалось, как рушится невидимый мост, связывавший две судьбы. Пустота в постели была физически осязаемой, и в этом первом одиноком утре не было ни слез, ни криков — только ледяная ясность того, что их история завершена.