Сердец Война

      Рара была в отвратительном расположении духа.       С утра она снова пыталась сходить на другие этажи дома, пыталась выяснить, почему служанки так открыто игнорируют приказы герцогини, но ее в который раз просто грубо вышвырнули, посоветовав сидеть со своей госпожой и не высовываться. Злая, как собака, она шла к Кияле, намереваясь рассказать ей обо всем, что уже знала, и посоветовать полностью поменять штат прислуги, а то текущая уж сильно обнаглела. Но, зайдя в кабинет, где герцогиня должна была, как обычно, разбираться с корреспонденцией, она мигом позабыла всю заготовленную речь, даже позабыла, как дышать, и на ватных ногах бросилась к своей госпоже.       — Кия!       Кияле подняла лицо, и самые страшные предположения Рары подтвердились: она плакала.       — О Горви, что случилось? — воскликнула Рара так громко и звонко, что сама же поморщилась. — Кия, Кия! Кто тебя обидел? Ты только пальцем ткни, я их всех поубиваю!       Кияле вытерла рукавом слезы и молча указала на вскрытый конверт, лежавший на столе. Рара решила, что это разрешение, схватила конверт, покрутила в руках. Оттуда выпало письмо и амулет странной формы; присмотревшись, Рара решила, что это солнце с лучами, почему-то проткнутое стрелой. Разве можно проткнуть солнце?       — Прочитай, — всхлипнула Кияле. — Прочитай, пожалуйста, я не могу одна это снести!       Рара покорно отложила амулет и пробежалась глазами по тексту письма.       «Разрешите сообщить… с прискорбием и с печалью… ваша подруга, наша обожаемая жена, сестра и в будущем мать… вечером, за два часа до званого ужина… захлебнулась… кровь…».       — Кто? — выдохнула Рара, не в силах читать дальше.       — Ты ее знаешь, — плакала Кияле. — Моя подруга…       — Та, что вечно кашляла кровью?       Ответом были горькие рыдания герцогини. Раре было так страшно, что желудок будто бы свернулся в узел, но она продолжила читать, пересиливая себя, чувствуя, что если она будет знать все, то Кияле станет легче жить с этим знанием.       «По словам врача, доктора такого-то, смерть наступила в результате перелома ребра, вызванного излишним усердием слуги при затягивании…».       — Ее что, — вздрогнула Рара, — натурально убило корсетом? А я тебе гово…       Она хотела сказать «я говорила тебе, что нельзя носить эти ужасные пыточные платья! Что красивого в изломе талии, в бескровных щеках, в обмороках, Кияле? Ты должна послушаться меня и немедленно перестать так одеваться!», и она была бы совершенно права, если бы сказала это. Но Кияле сидела перед ней, обняв свои узкие плечи и так отчаянно рыдая, что нужно было совсем не иметь сердца, чтобы еще и добить ее в этом состоянии.       А у Рары сердце было.       — Горви всегда забирает лучших, — мягко произнесла она вместо всех этих ядовитых фраз, села на подлокотник кресла, где плакала Кияле, обняла ее, крепко-крепко прижала ее покрасневшее лицо к своей груди. — Теперь твоя подруга будет в его царстве, будет танцевать на балах, не чувствуя усталости, будет пить вино, не чувствуя опьянения, сколько ей захочется…       — Она никогда не любила вина!       — Ну, я уверена, у Горви для нее найдется и стакан сока.       Кияле обняла талию Рары и заплакала с новой силой, теперь уже совсем не сдерживая своего горя, а наоборот, пытаясь излить его в теплые объятия подруги. Рара обнимала и гладила ее, вздыхала, шептала добрые слова и целовала сухие надушенные волосы, а сама не могла отвести взгляда от странного кулона. Герцогиня носила очень похожий, в форме круга, тоже проткнутого стрелой, но всякий раз, когда Рара замечала его, Кияле спешила поскорее спрятать кулон, а говорить об этом не хотела вовсе. Рару, конечно же, разрывало любопытство, и она отдала бы все на свете, лишь бы узнать, что значит загадочный амулет, но до этого утра у нее не было ни малейшего шанса.       Теперь ей начинало казаться, что шанс очень даже есть.       — Кия, Кия, ты так убиваешься, — вздохнула она, наклонилась к столу и взяла кулон в форме солнца в руку, — а ведь они тебе зачем-то прислали подвеску. Твоя подруга завещала тебе это? Так странно!       Герцогиня оторвалась от ее тела и удивленно взглянула на кулон, затем словно опомнилась, взяла его и спрятала в ладонях.       — Это не тема для разговора, Рара, — сказала она неожиданно строго. — Каждая должна иметь право на свои тайны.       Раре поначалу было до боли обидно, что, оказывается, они с госпожой не могут быть полностью честны друг перед другом, но она смирилась с этим на удивление легко и быстро. Кияле здесь главная, Кияле имеет право ставить условия. Они не подруги. Они — госпожа и служанка.       — Сочувствую вашей потере, герцогиня.       — Ах, моя бедная, бедная подруга! Как же это ужасно, как же Горви мог осмелиться на это? За что ее, за что?! — запричитала Кияле, позабыв о кулоне вновь.       Рара не знала, что ей отвечать, только держала в своих горячих объятиях, гладила и целовала.       Из-за истерики у герцогини случился обморок, после которого она сделалась совсем больной. Рара положила ее в постель, принесла чай и пирожное, уверенно отказалась приносить кофе, полагая, что странный заморский напиток может негативно влиять на красивую болезнь Кияле. Бедняга лежала в кровати, такая же белая, как наволочка ее подушки, с прилипшими ко лбу локонами черных волос, а Рара сидела рядом с ее постелью, вышивала подол юбки и вслух рассуждала о том, что не только имя красивое у этого недуга, но и сам он делает женщину бледной, тонкой и слабой — точь-в-точь как героини книжек, которые ей показывал новый знакомый, молодой работник книжной лавки. Кияле хмурилась в ответ на эти речи, но сил пускаться в объяснения у нее не было. Иногда она снова начинала плакать, особенно когда что-то напоминало ей об ушедшей подруге, или, например, если служанка, проходя мимо комнаты, начинала кашлять, совсем как усопшая в последние дни своей жизни. Рара уколола палец иглой, кровь упала не белый подол платья, и от этой картины герцогиня тоже начала рыдать. Со вздохом Рара пересела на ее постель и принялась успокаивать, насколько могла, даже если знала, что успокоить не сможет. Сидеть и просто смотреть на слезы женщины она была не в силах.       Ночь она тоже провела у постели больной, и Кияле спала так беспокойно, что Рара ни на секунду не смогла сомкнуть глаз. Ее собственные нервы уже были изрядно вытрепаны, и заботиться о госпоже с прежним рвением она уже не могла, но ясное утро преподнесло ей дар за столь упорную работу: Кияле стало лучше. Открыв глаза, она даже ответила улыбкой на усталое приветствие Рары, и та теперь искренне ликовала и не могла не гордиться собой.       Кияле встала с кровати, смогла поесть, одеться. Она никуда не собиралась идти, так что на ней было только простое легкое платье светло-голубого цвета, и, поддаваясь уговорам Рары, она даже не стала надевать корсет. В своем удобном кресле, вытянув прямые, как спички, ноги, Кияле с умиротворенным лицом слушала, как Рара читает роман, и гладила рукой подушку, как собачку, быть может, фантазируя, что у нее есть песик, который валяется на ее острых коленях и лижет шершавым языком холодные пальцы. Рара же хмурилась, сбивалась, фыркала, ворчала, но уверенно шла по страницам приключений молодого человека, подавшегося на пиратский корабль несмотря на благородное происхождение. Чтение казалось ей скучным. Зачем читать, если все эти истории можно самой придумать, да еще и посочнее? Но она читала, чтобы радовать Кияле.       Лиссрит принесла перекус, остановилась, тоже послушала, как Рара читает. Кияле жестом пригласила ее присоединиться, и девочка приняла идею с восторгом, да успела пожаловаться, что мечтает научиться читать тоже. Кияле пообещала, что возьмет ее в ученицы, если будет свободное время, и Рара знала, что для этого дела время точно будет.       — Ее Светлость обучила меня еще географии и геометрии, — ввернула она как бы между делом. — Теперь я могу назвать все реки Хрустальной по памяти и нарисовать равнобочный треугольник!       — Равнобедренный, — мягко подправила Кияле.       — Ну да. А вообще, Лиссрит, между нами девочками, эта учеба научила меня только тому, что все, что на «гео» начинается, все ерунда!       — Даже георгины?       — Цветочки? Ну, цветочки это еще куда не шло… а вот «геоид»!       Кияле слушала их и посмеивалась.       Когда часы на башне, краешек которой был виден из окна кабинета, пробили два, Кияле объявила, что самое время пообедать. Бодрая и искренне желающая выслужиться перед госпожой, Лиссрит вызвалась сбегать до кухни и передать приказ, но в дверях комнаты столкнулась со стариком-приказчиком, который неодобрительно на нее посмотрел, а затем покачал головой в сторону Рары.       — За вами гости, ваша Светлость, — сказал он Кияле, хотя смотрел на Рару. — Это срочно.       — Это подождет, — возразила Кияле. — Я собираюсь на обед.       — Никак не подождет, — заявил старичок. — Это жандармы. Не стоит заставлять их ждать, если не хотите усугубить свою судьбу. Ваша Свелость.       Кияле поднялась с кресла, бледная и испуганная, словно белый кролик.       — Нелепица какая! Зачем жандармы в моем доме?       — А вы сами их и спросите, — старичок расшаркался и пошел прочь, — как будто они станут говорить со старым господином!..       Кияле и Рара растерянно переглянулись, Лиссрит, почуяв, что пахнет жареным, предпочла сбежать, пока ее саму не задело.       — Может, тебе не ходить, Кия? — наивно предположила Рара. — Не дождутся герцогиню и уйдут…       Кияле покачала головой.       От волнения ноги еле держали ее, и, ступая, Кияле держалась за стену, а на лестнице впивалась пальцами в перила. На первом этаже топтались шестеро мужчин, с широкими плечами, бестолковыми лицами и в военной форме, а так же один господин в красивом черном одеянии, с насмешливым выражением уродливого лица и неприятной улыбочкой, как будто бы доброй, но совершенно не искренней.       — Чем я могу быть полезна вам, господа? — спросила Кияле прохладно, изо всех сил скрывая страх. — Не часто в моем доме можно встретить служителей закона.       — Доброго дня, ваша Светлость, — сказал мужчина в черном, приподняв шляпу, похожую на котел для варки супа. — У нас ордер на арест герцогини Кияле ри Намьяна.       Рара очень плохо понимала, что скрывается за этими словами, но почувствовала, что ничего хорошего это не сулит, и до того перепугалась, что была вынуждена прижаться спиной к стене. Кияле тоже совсем потеряла самообладание.       — Ордер? Почему? С чего бы? — восклицала она, и руки ее будто ходуном ходили. — На каком основании, за какое преступление?       — Ознакомьтесь, — мужчина в черном передал ей документ, скрепленный печатью, но руки у герцогини так сильно дрожали, что даже разломать ее она не смогла. Рара, не чувствуя под собой ног, подобралась к ней, вскрыла письмо, принялась читать, и голос ее срывался и прыгал, а на глазах стояли слезы.       — «Ордер… а-ареста-вать… Ее Светлость, герцогиня Кияле Мидана Мера ри Намьяна, доставить… в связи с обвинением по статье… статье… двадцать два дробь три»?       — Двадцать два дробь три? — почти взвизгнула Кияле. — Организация борделя? Это что, шутка? Какая чушь!       — Мне жаль, ваша Светлость, — равнодушно сказал мужчина в черном, и явно ему было совсем ни капельки не жаль. — Но таков приказ. Вы должны проследовать с нами, а дальше пусть решает правосудие.       Лицо Кияле было все в пятнах.       — Уж оно решит, — выдохнула она, пожирая мужчину взглядом. — Правосудие обязательно настигнет тех, кто придумал это нелепое обвинение! Я — сутенерша? Ха! Я кузина самого короля, мой отец был его родным братом, и это неслыханно! Я оберну против вас всю свою силу!       — Против меня, ваша Светлость? Напрасно! Я исполнитель. Требуйте ответа у обвинителя.       — Назовите его!       — Это сделает суд.       «Суд»! Это слово, будто кинжал, ранило Рару в самое сердце. Суд! Кияле будут судить? Но за что? За какой бордель? Она этим не занимается, Рара бы знала! Да и не такая она женщина, чтобы богатеть на страданиях других девушек!       Жандармы, загадочно переглядываясь, обошли Кияле и встали позади нее, вытащили кандалы. Рара в шоке бросилась к ним, чтобы не позволить этому свершиться, но Кияле решительно подняла руку, останавливая ее.       — Пусть господа делают свою работу, — строго сказала она. — Все равно это чепуха! Это обвинение — чепуха! Я вернусь домой еще до ужина.       — А если нет? — одними губами спросила Рара. Куда же они ее поведут? В суд? В тюрьму? Но ей же нельзя, она так слаба здоровьем, и совсем недавно похоронила подругу, разве можно вот такую маленькую и слабую Кияле — и под суд? Люди они или нелюди?!       — Если нет, — ответила Кияле, устало закрыв глаза, — то ты должна взять солнце и найти сестер. Они тебе помогут.       — Что это такое, сестры?.. — растерялась Рара, но Кияле ничего не смогла ей объяснить: господа в форме повели ее прочь из дома, а служанки в зеленых платьях, столпившись на лестнице, смотрели ей вслед и растерянно переглядывались.       Рара посмотрела на них и вдруг с ужасом подумала, что, может быть, это все и не такая чепуха.       Дворецкий закрыл дверь, качая головой и старчески кряхтя. Рара вбежала по лестнице, схватила первую попавшуюся девушку за рукав и так сильно дернула, что бедняжка едва не упала.       — Немедленно, немедленно скажи мне, что это обвинение — чепуха!       Девушка смотрела на нее угрюмо, молчала. Лиссрит выглянула из-за спины товарки и тихо сказала:       — Герцогиню теперь посадят… в тюрьму, да?       — В тюрьму? — ужаснулась Рара. — Никогда! Ни за что! Нельзя!       — Мы подрабатываем, да…       Ноги Рары оказались будто сделаны из ваты. Не видя ничего вокруг, она взлетела в кабинет Кияле, принялась шарить по вещам, не замечая, что от ужаса почти не дышит. Амулет в виде солнца обнаружился в одной из шкатулок, и Рара, воровски оглядевшись, надела его на свою шею и спрятала за воротом рубашки. Нелепо, до чего же это все нелепо!       Кузина короля!       Санмир!       Девушки все еще стояли внизу, растерянные, потерянные, словно овечки. Рара пробежала мимо, задержалась, обернулась к ним.       — Я не знаю, как вам это в голову пришло! — яростно сказала она. — Ее Светлость ни одну из вас никогда не обидела и словом, изо всех сил старалась сделать вашу жизнь в этом доме лучше! А из-за вас ее теперь — в тюрьму, под суд, в кандалы! Кто вы после этого? Как вы могли так?       Совершенно пустые глаза устремились на нее, и ни тени мысли не было в них. Бледные, пьяные, отекшие или синие от ударов, они смотрели на молодую, полную жизни и красоты Рару, и их сердца оставались так же холодны к ее беде, как были холодны люди к их бедам. Одна лишь Лиссрит сказала, не поднимая глаз:       — Мы же не знали, что так закончится, мы думали, все на мази… Скажи Светлости, что мы сожалеем, а?..       — Когда уж теперь скажу? — фыркнула Рара. — Я теперь отправлюсь к королю, расскажу ему все, и когда он прикажет освободить Кию, мы с ней придем и так вас накажем, ух, так накажем!       — Рара, нас и так жизнь наказала…       Одна из женщин рукой закрыла Лиссрит рот, отвернулась и потащила ее прочь. Девушки равнодушно расходились в разные стороны, и Рара в бессильной ярости смотрела им вслед и топала ногами. Бедная, бедная Кияле, что за ужасы творились в ее доме! Но Санмир, король Хрустальной, немедленно напишет бумагу, герцогиню отпустят, и они с Рарой переедут на новую квартиру — да, так все и будет!       В дверях дома она столкнулась со старым дворецким. Он щипал бороду и ухмылялся чему-то в свои седые усы, а глядел так, что от этого взора Раре почему-то захотелось принять горячую ванну. Он знал, все знали. Все, кроме нее и герцогини.       Хрустальная швырнула в красное лицо Рары холодные капли дождя и больно укусила холодом за руки. Она думала воспользоваться извозчиком, но поняла, что у нее совсем нет денег, и немедленно приняла решение добираться до королевского дворца пешком, не подумав, что такой путь отнимет драгоценные часы, часы, на протяжении которых Кияле будет томиться в темнице! С крысами и комарами, бедная, слабая Кияле с крысами и комарами!       Выросшая в глухой деревне, где знали только суд Линча и тот самый, божественный, Рара понятия не имела, что сейчас происходит с Кияле и что ее ждет, но была уверена, что это что-то страшное, и ее возбужденный разум рисовал совершенно невероятные, гротескные картины задержания. Скорее к королю, скорее, пусть хоть обе ноги стопчатся, но мешкать нельзя!       — Куда ж ты так бежишь, болезная? — спросила ее женщина в белом чепчике, высунувшись из окна недорогой, но очаровательной кареты. — Неужто горит где-то?       — В моей душе горит! — яростно воскликнула Рара. — Моя госпожа в опасности, жандармы-кандалы-ублюдки, мне нужно к королю!       Женщина покачала головой и приказала кучеру остановиться.       — Ну, залезай, раз такая беда, подвезу.       Рара в тот момент была готова целовать носки ее туфель. С легкостью бабочки она влетела в карету, упала на сидение, и сама не поняла, как начала плакать. Женщина в чепчике учтиво предложила ей платок.       — Ну-ну, что у тебя за боль, девочка?       Избегая имен и деталей, Рара пояснила, что ее госпожу несправедливо обвинили в страшном преступлении, и теперь она спешит к королю, чтобы попросить того решить эту проблему. Женщина слушала внимательно, а после вкрадчиво спросила:       — Ты точно знаешь, что Его Величество поможет твоему горю?       — Он не посмеет не помочь!       — «Не посмеет»! Он же король. Не строй напрасных надежд, девочка моя.       — Что же мне делать?       — Что же тебе делать?.. Ну, — женщина взяла Рару за руку и незаметно передала маленький клочок бумаги, — если король откажется тебе помочь, и ты останешься совсем одна в этом мире, приходи сюда. Это дом Альбатроса, там помогают бедным одиноким овечкам, вроде тебя. Обещай, что придешь.       — Но я не одинокая овечка, госпожа! У меня есть моя хозяйка, и хотя сейчас она в заключении, король Санмир сразу же ее освободит, стоит лишь…       — Обещай, что придешь, девочка.       Рара сдалась и пообещала, с опаской глядя на эту женщину и ее большие, добрые глаза.       Карета приостановилась у порога дворца, и, попрощавшись со своей благодетельницей, Рара выпрыгнула на улицу. Вид дворца сперва зачаровал ее, как зачаровывал всякий раз: окруженный бесчисленным количеством радужных полос, дворец Хрустальной тянулся к прозрачным светлым небесам, словно идол красоты, и лучи мягкого летнего солнца гуляли в его хрустальных сводах, будто Горви кистью света рисовал на них картины и мозаики.       Невежливый прохожий пихнул Рару в спину, и та, опомнившись, побежала на высокое крыльцо. Сердце было словно в тисках, дыхание не слушалось, в желудке откуда-то взялся тяжелый комок страха.       Сперва слуги не хотели пускать ее во дворец, не говоря уже о том, чтобы допустить визит с королем (Санмир как раз чаевничал в зимнем саду над книжкой, и терпеть не мог, когда его в этот момент прерывали), но Рара, заклиная их именем герцогини Кияле что-то там куда-то там ри Намьяна и подкрепляя свои слова кулаками, проложила себе дорогу к его величеству. В спину ей неслись крики о том, что она сумасшедшая девчонка и вообще так себе человек, но ей было настолько не до того, что даже смысл этих слов, кажется, не доходил до ее разума.       Санмир, развалившись в кресле и покачивая ногой, пялился в книгу, но судя по неподвижным зрачкам, не читал. На столе стоял золотой сервиз, из чайничка медленно тянулась струйка белого дыма, на блюдечке лежал изрядный шмат шоколадного кекса. Когда Рара, топая и спотыкаясь, ворвалась в этот оплот благополучия, король побагровел, вскочил, даже замахнулся книжонкой на ту, что столь бессовестно нарушила минуту его покоя, но, узнав, что за дама перед ним, смягчил свой гнев.       — О, Геррата, — сказала он, злобно щуря глаза, — не кажется ли тебе, что… О Горви! Да ты бледнее, чем снег, моя дорогая! Что такое, что за беда?       — Ваше величество! — Рара упала перед ним на колени и вдруг поняла, что совершенно не может говорить. — Герцогиня!       — Кия? Что-то с Кией? — заволновался Санмир. — С ней обморок или что?       — Об обмороке я бы даже не стала волноваться, — возразила Рара, не задумываясь. — Но ваше величество, случилось ужасное! Госпожу герцогиню сегодня днем арестовали! Жандармы! Настоящие жандармы!       Король опустил книгу на стол, а сам сел в кресло, и манера, с которой он закинул ногу на ногу, почему-то ужасно разозлила Рару. Отчего он до сих пор не позвал слугу с пером, почему сразу же не принялся писать приказ об освобождении Кияле из-под стражи?       — Моя дорогая, — спокойно сказал Санмир, и это спокойствие без ножа резало сердце Рары, — да будет тебе известно, что Хрустальная — один из самых безопасных городов мира! Нашим правоохранительным структурам ты можешь совершенно точно доверять.       — О чем вы толкуете, не пойму! — простонала Рара, и добавила, надеясь подмаслить его: — Ваше Величество…       — Я «толкую»? Я толкую! — засмеялся Санмир, взял в руки блюдце с кексом и сунул Раре под нос. — Хочешь?       Рара моргала и не могла понять, что вообще происходит. К глазам подобрались слезы, грудь сжало словно в тисках, голова немного кружилась.       — Нет, ваше… вели…       — Ты не волнуйся, не волнуйся так, Геррата. Наш суд — самый лучший суд на свете! Если Кияле ни в чем не виновна, то ее очень скоро освободят. Вот и все. Ты умеешь читать, Геррата? Может, почитаешь мне? А то я все время улетаю мыслями, знаешь…       — Я не понимаю! — уже почти рыдая, повторила Рара. — Вы ничего не сделаете? Не напишете бумагу, не спасете Кию? Ей нельзя в тюрьму, она же такая слабая, а если с ней будет обморок, рядом не будет никого, и она задохнется оттого, что язык… что ее язык…       — Если сестрица Кияле не совершила преступления, ее скоро освободят. Почему ты волнуешься?       — Но что, если ее подставили? Что, если все подстроено так, чтобы люди думали, что она преступница, а на самом деле…       — Не говори глупостей, Геррата! Судьи во всем разберутся. Я для того и плачу им зарплату, чтобы они во всем разбирались. Так что, почитаешь мне?       — А сам вы палец о палец не ударите ради сестры?!       — Как, не ударю? Я же сказал! Я плачу зарплату судьям. О Горви, ты чего? Ты куда? Лекаря!       Раре показалось, что кто-то схватил ее и потянул к земле, что комната вдруг стала мягкой, как желе и поплыла, и она бы наверняка разбила голову о цветочный горшок, если бы Санмир не схватил ее за плечо и не надавал таких сильных пощечин, что во рту повис неприятный привкус железа.       — Геррата, ты в порядке, девочка?       — Я этого так не оставлю! — горячо зашептала она, схватившись за щеки, горевшие огнем. — Кияле не на кого надеяться! Не на кого положиться!       — Герцогиня Кияле должна положиться на правосудие и Горви. Сходи-ка ты на кухню, красавица, пусть тебе там нальют водички. Ну вот, а юбка теперь вся в грязи! В этом саду когда-нибудь моют пол? Тебе лучше поспешить домой, если люди увидят тебя такой замарашкой, будет стыдно. Ты слышишь меня, Геррата? Ты слышишь?       Рара не слышала. На негнущихся ногах она покинула зимний сад, прошла по коридорам дворца, завешанным парчовыми шторами с шелковыми шнурками, спустилась по лестнице, застеленной пестрым ковром ручной работы, вышла через дверь с золотыми вензелями, спустилась с высокого крыльца и в растерянности взглянула на статуи львов, охранявших вход. Львы ответили спокойным взглядом блестящих глаз, и Рара поняла, что эти глаза были сделаны из гигантских изумрудов, прошла несколько кварталов, повторяя про себя «изумруды, изумруды, изумруды», села на порожек какого-то дома и принялась рыдать так неистово, как не рыдала даже после того, как ее отца задрал медведь.       Рара рыдала, рыдала и рыдала, совершенно не могла понять, как все оказалось таким, каким оказалось, и что ей теперь предлагается делать. Она была напугана, растеряна и совершенно, жутко одинока. Так странно ей было: она сидела на крыльце дома, мимо которого ежесекундно проходила какая-нибудь фигура, нищая, богатая, красивая, уродливая, молодая, старая, праздно шатающаяся или спешащая куда-то, но Рара, хоть и была так плотно окружена людьми, чувствовала себя столь одинокой, как никогда прежде.       И хуже того, ей было совершенно некуда идти: в дом Кияле нельзя, слишком странные вещи там творятся, а она не может ставить свою свободу под угрозу, она обязана спасти герцогиню из этой передряги! А другого дома у нее нет, ни один из ее друзей не станет бескорыстно давать ей крышу над головой, а у ее подруг самих не было, где спать. Наверное, придется сегодня ночевать на улице. Наверное, это опасно. Наверное, она смогла бы лучше соображать, если бы перестала убиваться, но это было выше ее сил, и слезы ручьями текли по ее красному лицу, прекрасный город расплывался, становился пятнами, аляпистыми фигурами, движущимися разводами людей и экипажей, и Рара сама себе казалась просто пятном, всего лишь пятном на белом холсте, ненужным, случайным, непрошеным пятном.       Дверь дома, на пороге которого она сидела, отворилась, и кто-то вылил на Рару целое ведро грязной воды. Вскочив, она услышала злобный голос:       — Пошла отсюда, драная кошка!       И в ужасе взглянула на упитанного и приличного с виду мужчину, что трусливо спрятался за дверью. Помои стекали по ее стянутым в пучок волосам, по подбородку, их холодные пальцы забирались под ворот зеленого платья и оставались темными пятнами на животе.       — За что?.. — тихо спросила Рара, но никто ей не ответил. Она опустила глаза на дорогу и пошла.       Люди при виде грязной и мокрой девки расступались брезгливо, дамы подбирали юбки, боясь замарать, дети показывали пальцами. Из кабака вышел очень хмельной господин и предложил Раре «покой в обмен на любовь», она даже не расслышала. Она не знала, куда и зачем идет, не видела смысла в том, чтобы идти, но все равно шла. Истерика, захватившая ее недавно, понемногу стала отступать, разум немного прояснился, и она вспомнила о бумажке, которую ей дала неизвестная женщина в карете, пошарила по карманам, нашла. От грязной воды чернила расплылись, но это было не важно. Рара почему-то очень четко и ясно помнила, что ей сказала женщина, так хорошо помнила, словно услышала эти слова только что, и, не церемонясь, перегородила путь какому-то господину, шедшему по улице с беспечным видом.       — Где дом у Альбатроса?       — Фу, какая мерзость! — господин побледнел и скуксился. — Прочь с дороги!       — Скажи, где дом у Альбатроса?       — Сумасшедшая! Помогите!..       Рара в бесцельной ярости сжимала и разжимала кулаки, стоя посреди улицы. Помои начинали засыхать и образовывали неприятную корку на ее коже.       Женщина в очень красном платье, наблюдавшая эту сцену из окна дома, выскочила на крыльцо и окликнула:       — Ты никак ищешь дом у Альбатроса, девочка?       Рара посмотрела на нее так, что та все поняла.       — Это тебе нужно сесть на омнибус и ехать до Парка Колеи, — рассказывала женщина. — Дом будет первый по правую руку, ты легко его узнаешь по огромной вывеске с птицей… с альбатросом.       — У меня нет денег, госпожа, — мрачно констатировала Рара. — Пойду пешком.       — Глупая, это три часа ходьбы! Тебя быстрее заберут в тюрьму за бродяжничество, — женщина покачала головой, скрылась в доме, а вернулась с блюдцем в руках, которое положила на крыльцо, опасливо поглядывая на Рару. На блюдце был кусок хлеба и несколько медных монет.       — Госпожа?       — Давай, давай, пока мне не пришлось передумать, — строго сказала госпожа. — Бери и поезжай омнибусом! Можешь в благодарность помолиться за меня.       — Клянусь, — горячо сказала Рара, схватила деньги и бросилась бежать. Хлеб остался на блюдце; Рара не могла думать о еде.       Дом с огромным рисунком Альбатроса попался ей на глаза еще до того, как омнибус остановился у парка, где они с Кияле уже несколько раз прогуливались. Подобрав одеревеневшую от грязи юбку, Рара выпрыгнула на улицу, запуталась в собственных ногах, упала, будто мешок картошки, ударилась подбородком. Прохожие тут же бросились ее поднимать, иначе бы лошади наверняка ее затоптали; Рара вслепую всех благодарила, кивала, а смотрела только на белую птицу, нарисованную над дверью посеревшего от времени здания с осыпавшейся штукатуркой. Чья-то рука оказалась в кармане Рары, но, ничего не найдя, пропала.       За старой дверью со скрипучими петлями оказалась приемная, где стояли разномастные стулья, диван без трех ножек (их заменяли книги) и по всей видимости барная стойка, приспособленная под нужды рецепции. Рара еще не знала, куда именно ее занесло, но с первых же шагов по приемной ее поразил тяжелый запах, витавший в воздухе: запах отчаяния, болезней и смерти, мерзкий аромат крови и испражнений, сладковатое амбре гниющей заживо плоти. Она бы подумала, что это больница, вроде той, куда по словам Кияле приходят беременные нищенки избавиться от позора, но в голове Рары не укладывалось, что в больнице может быть так грязно.       Где-то наверху отчаянно закричала женщина, и Рара так перепугалась, что хотела убежать, но ее остановил мягкий женский голос:       — Ты пришла просить помощи, девочка?       За стойкой появилась маленькая девушка с бледным круглым личиком и глубокой синевой под глазами, подчеркнутой морщинами, слишком рано состарившими это лицо. У нее были искусственно завитые волосы, прижатые к щекам, почти как у овечки, и тонкое пенсне на носу, через которое она сочувственно и дружелюбно смотрела на Рару. Все в этом маленьком существе было столь преисполнено очарования, усталости и обаяния, что Рара мигом перестала бояться, расслабилась и коротко кивнула.       — Мне некуда идти, — тихо сказала она. — Я осталась без дома.       — Как давно ты на улице, милая девочка?       — Часов шесть, я думаю…       — Ого, совсем немного! Тебя выгнали из дома, малышка?       — Мою госпожу схватили жандармы, и я не могу вернуться в ее дом, так что…       — Ясно. Служанка? Ну, тем лучше. Ты можешь найти в доме у Альбатроса кров и стол, но взамен должна будешь на нас поработать. Устраивает?       — Нет! — Рара изо всех сил замотала головой. — Я должна вытащить свою госпожу! Я не могу здесь оставаться! Я должна уйти!       Она бросилась было к дверям, но маленькая девушка схватила ее за руку, так быстро оказавшись рядом, что Рара, грешным делом, приняла ее за ведьму, способную летать.       — Дитя, куда ты собралась? Ты вся черна от грязи, платье колом стоит! А глаза, ты бы видела свои глаза! Ясно, что ты в шаге от обморока! Позволь нам постирать твою одежду и накормить тебя, а после сможешь пойти.       — Зачем вам надо помогать мне?       — Ты не знаешь, девочка? Ты что же, не знала, куда шла?       Рара подумала, что над ней смеются, и сконфуженно замолчала. Девушка завела ее за стойку, открыла огромную книгу, обмакнула перо в чернила и изящным почерком записала дату и время, когда Рара появилась в доме.       — Как твое имя, бедняжка?       — Геррата… Геррата, дочь сапожника.       — Геррата, дочь сапожника… Ты находишься в доме У Альбатроса, Геррата. Наше заведение занимается защитой женщин в этом жестоком мире. У нас ты можешь провести ночь, поесть, помыться и выстирать вещи. Мы не можем дать тебе никаких денег, но и не просим оплаты. Мы можем помочь тебе найти новую работу, и потом ты дашь нам столько, сколько сочтешь нужным.       — Почему женщина сверху так кричит? — спросила Рара, поднимая глаза к потолку.       — Мы еще и хоспис, — пояснила девушка. — И роддом. О нас вообще-то вся Хрустальная знает! Но по твоему имени я вижу, что ты из… сельской местности. Приехала за лучшей жизнью?       — Я приехала за госпожой. И я ее спасу!       — Обязательно, обязательно. Сейчас идем, — девушка обняла Рару за талию и открыла перед ней едва заметную дверь в стене, за которой оказался длинный светлый коридор. — Я покажу тебе, где находится баня.       Рара шла за ней, но все еще очень смутно понимала, где находится. События прошедшего дня навалились на нее столь неподъемным грузом, что мысли в голове обрывались и путались, воспоминания чехардой проносились перед глазами и смешивались в какую-то невообразимую жвачку, забившую голову, давившую на лоб изнутри. Несколько раз Рара порывалась прямо сейчас броситься спасать Кияле, но терпеливая девушка в пенсне всякий раз ее успокаивала, уговаривала идти дальше. В бане она сказала что-то о том, что здесь можно помыться, но Рара остановилась посреди комнаты и так и стояла, растерянно озираясь, не понимая, где и зачем она находится, почему она не дома, где Кияле, с ней все хорошо? Девушка, видя ее ступор, позвала помощниц, и вместе они сняли с бедняги грязное зеленое платье, стянули нательную рубашку.       — Ах! — вскрикнула девушка в пенсне, испуганно и почти с негодованием. — Откуда это на тебе?       Она ткнула пальцем в амулет в виде солнца, который Рара носила на шее. Рара сразу же схватилась за него, пряча в ладонях, и заявила:       — Моя госпожа дала! Не дам, не дам!       — Твоя госпожа? Твоя госпожа — Кияле ри Намьяна, герцогиня?       — Откуда ты знаешь? — удивленно спросила Рара.       Девушка расстегнула тесный ворот своего платья, оттянула рубаху, и пальцем за цепочку вытащила практически точно такой же амулет, изображавший морские волны, проткнутые стрелой. Рара так пялилась на это, что у нее закружилась голова.       — Вы кто?.. Вы что?.. Вы почему?..       — Мы — сестры Кияле ри Намьяна, — заявила девушка, хотя Рара точно знала, что Кияле — единственный ребенок в семье. — А ты, Геррата, дочь сапожника, пришла домой.       Рара закрыла глаза и пообещала себе, что завтра разберется во всем.