Сердец Война

      Рано утром у ворот дома барона появилась торговка, что каждый день поставляла на кухню свежее молоко и масло. Часовые, лениво дремавшие и дожидавшиеся конца смены, так же лениво посмотрели на нее из-за шлемов, кивнули в знак приветствия.       — Ты сегодня не одна, — подметил один из них, более словоохотливый. — Сынишка твой?       — Он самый, — кивнула женщина, и ее серое лицо озарилось теплой улыбкой. — Мой Гомбето. Свет всей жизни!       — А муж-то твой где? — спросил другой часовой, зная, что мужа у торговки молоком отродясь не было, а ребенка она нагуляла от проезжего, что запудрил ей, еще по молодости, мозги клятвами вечной страсти. — В корзинке несешь?       Торговка фыркнула, хотя в потухших ее глазах было видно, что слова часового ее очень ранили. Она откинула полотенце, прятавшее содержимое корзины, и показала часовым несколько кусков масла, ведерко сметаны и кувшин молока.       — Да ладно, мы тебя в лицо знаем, — возразил словоохотливый постовой. — Не переживай, не таможня.       Юноша, сын торговки, приподнял шляпу, и часовые в ужасе увидели, что его лицо было перемотано бинтом.       — Че с твоим малым? — спросил другой часовой. — Страх какой!       — Да, вчера шел пьяный, — тихо ответил юноша, прямо глядя на часового, — и поцапался по дороге с каким-то аристократом. Вот он меня шпагой и полоснул, да по всей физиономии. Лекарь сказал, до конца месяца буду ходить, перемотанный, будто мумия из страшилок.       Часовые сочувственно покачали головами.       — Совсем для этих благородных наша жизнь бесценна! В том смысле, что и гроша не стоит.       — Да, совсем…       Торговка дернула сына за рукав:       — Вот, теперь ни на минуту с него глаз не спущу! Кто такого в мужья возьмет?       — Да полно тебе, дура ты! Мужчине шрамы только к лицу.       — Даже когда на лице.       Раскланявшись, торговка молоком и ее сын прошли мимо постовых, свернули к оживленной душной кухне, где уже кипели пузатые кастрюли и сновали люди. На входе их встретила кухарка, отвлекшаяся от работы, чтобы выкурить сигарету.       — А-а, стоять! — крикнула она им, замахав рукой, словно крылом. — Стоять! Баронесса говорит, ты кислое приносишь, сестрица.       Лицо торговки молоком побагровело от недовольства.       — Что за нелепица! — воскликнула она, и голос ее возмущенно дрожал. — У меня — самое свежее во всей Хрустальной!       — А все же баронесса требует, чтобы ей дали лично проверить качество продуктов прежде, чем они попадут на кухню, — заявила кухарка, затянулась и выпустила густое облачко дыма прямо в лицо торговки. — Иди к ней, таков приказ. Вот она тебя отделает, старая ты потаскуха!       Торговка вся задрожала от злобы, топнула ногой, но посмотрела на своего сына, вздохнула и пошла с корзинкой наверх, в комнаты баронессы. Дверь ее спальни была приоткрыта, сама госпожа сидела в кресле, не одетая, в ночном уборе, и нервно выстукивала какой-то ритм пальцами по ручке кресла. Торговка, войдя, громко воскликнула:       — Помилуйте! Не серчайте! Что же это за клевета-то? У меня — и кислое?!       Ее сын закрыл за ними дверь и снял с головы шляпу.       — В самом деле! — сказал он, прислушиваясь к шуму в коридоре. — У маменьки самое лучшее молоко, это вам любая собака скажет!       Баронесса встала с кресла и вырвала шпильку из волос, распуская их.       — А я вам говорю, — сказала она, — последний раз сметана была с такой плесенью, что ее без поварского колпака на кухню нельзя было пускать!       Сын торговки молоком снял с себя простецкий кафтан, протертый на подмышках, принялся расстегивать рубашку. Баронесса через голову стянула сорочку и нервно затолкала ее под кровать ногой.       — Если еще раз такое случится, — ругалась она, забирая у сына рубашку и надевая ее на себя, — наш дом будет вынужден обратиться к другому торговцу молочными продуктами!       — Помилуйте! — ахнула торговка. — Да я уже пятнадцать лет сюда, как соловей, каждое утро!       Она хотела сказать «жаворонок».       Ее сын снял с себя штаны и отдал баронессе. Та быстро в них запрыгнула, подвязала пояс, воровски огляделась.       — Ну-ка, покажи мне, что у тебя в корзине, женщина!       Торговка поставила корзину на пол, достала из нее бочонок сметаны, открыла и вынула из него светлую женскую рубашку.       — Вот, глядите, госпожа! Сметанка — самая свежайшая, самый сок!       Из пузатого кувшина с молоком была извлечена легкая летняя юбка, под ломтями масла обнаружилась пара дамских туфель. Сын торговки переоделся, распустил кудри, размотал повязку на своей голове и принялся заматывать голову баронессы, пряча под бинтом ее волосы.       — В самом деле! — ругался он. — И молоко, госпожа, прямо из-под коровы! Что вы на нас… наговариваете? Как вам не стыдно, как нехорошо!       — Ничего не хочу слушать! — крикнула баронесса, когда приготовления были закончены, надевая на голову шляпу и опуская так, чтобы под полой не было видно глаз. — Забирайте свои продукты, и чтобы я больше ни разу не видела вас в своем доме!       Торговка взяла из ее рук молочный кувшин, доверху наполненный золотом, и спрятала его в корзину, под полотенце.       — Нет, ну это уже неслыханная наглость! — возмущалась она. — Вы простите меня, баронесса, но я такого терпеть не собираюсь! Больше ноги моей не будет в этом доме! Сынок, идем отсюда! Что за грубость, что за клевета! Меня, честную женщину, вот так оскорбить! Да вы, да я, да как же, Горви!..       Рара, уже одетая девушкой, поспешно спряталась за дверь, позволив баронессе в одежде сына торговки и ей самой спокойно выйти из комнаты. Возмущенные крики торговки молоком слышались до самого выхода, ни на минуту не прекращались, только сын, боясь, что голос выдаст подмену, замолчал, но был как будто просто убит новостью. Торговка выбежала из дома, проклиная хозяина изо всех сил, и быстро поспешила прочь, держа сына за руку. Рара из окна проследила за ними, хлопнула в ладоши и тихо засмеялась. Дело сделано, теперь все было в руках герцогини Кияле.       Убедившись, что в коридоре никого нет, она вышла из спальни баронессы и совершенно спокойно прошла в кухню, где встретила все ту же кухарку, что продолжала курить, хотя прошла уже добрая четверть часа. Женщина удивленно взглянула на Рару, а та, обаятельно улыбнувшись, воскликнула:       — Ну и шумно у вас тут! Вопят.       — Ты кто будешь, кудрявая?       — Я? Я пришла наняться на кухню. Вам же нужна помощь на кухню?       — Ты что, думаешь, на кухню барона можно попасть вот так, зайдя с улицы? — засмеялась кухарка. — Думай больше! У нас строжайший отбор, испытательный срок…       — И что же делать?       — Идти домой. Свободных мест нет, — кухарка задумчиво затянулась.       — Ну пожалуйста! Мне совсем нечего есть…       — Иди отсюда, сказала! — грубо ответила та, хватаясь за метлу. — Или я тебя выгоню! Так выгоню!       Рара сделала вид, что испугана, и так быстро выбежала из дома барона, что сонные часовые даже не поняли, кто это была.       Торговка молоком и переодетая баронесса спешно запрыгнули в омнибус, с замиранием сердца прильнули к окну. Хрустальная закружилась, заплясала перед глазами, замельтешили ее пышные фасады и расфуфыренные жители. Баронесса держала грубую руку торговки и шептала, что вот-вот упадет в обморок, а торговка уговаривала ее сдержаться — ведь мужчины слишком совершенны, чтобы терять сознание.       Впереди показался пузатый вокзал, стоявший в серединке своего цветка, и баронесса едва не выскочила из своих штанов.       — Изриен, — шептала торговка. — Изриен, прошу вас, будьте же благоразумны! Нам нельзя привлекать внимание.       Герцогиня Кияле ри Намьяна и настоящий сын торговки молоком сидели в привокзальной кофейне и сгорали от нетерпения. Изведшаяся, не спавшая ночь, герцогиня была бледна, словно смерть, и на столе перед ней стояло пять пустых чашек из-под кофе. Юноша, стесняясь поднять на дворянку глаза, негромко выговаривал ей, рассказывая, что в уличной газете читал о вреде чрезмерного потребления кофейного напитка; Кияле была тиха, будто в ней не было сил даже на то, чтобы просто ему ответить. Подняв руку, она хотела подозвать официанта, чтобы сделать еще один заказ, но увидела две фигуры, спешившие к вокзалу, и передумала. Юноша заметил ее взгляд, проследил за ним, привстал.       — Неужто получилось?       — Точно получилось! — закивала Кияле. — Это не Рара в твоей одежде, это Изриен! Я бы не перепутала Рару ни с одной женщиной в мире.       — Ни с одной женщиной в мужских панталонах, хотела сказать Ее Светлость?       Кияле только махнула на дурака рукой.       Торговка молоком и баронесса вбежали в кофейню, издалека заприметив герцогиню, и спасенная баронесса бросилась к своей благодетельнице, упала на шею. Ее ноги подкосились, глаза заполонили слезы.       — Спасибо тебе! Спасибо тебе, ты ангел, ты ангел! Другая на твоем месте бы уничтожила меня, растоптала — но не ты, нет, но не ты! Ты сущее добро, ты самое великодушное существо на белом свете! Кияле, Кияле!       — Тихо, тихо ты! — Кияле схватила ее за пояс и попыталась поставить на ноги, но сил не было в руках. — На нас же люди смотрят, Изриен! Не забывай, ты — мужчина!       Баронесса почувствовала на себе взгляды толпы, но не смутилась, встала, задрала вуаль герцогини и громко поцеловала ее прямо в губы. Пусть думают, что это встреча двух влюбленных!       — Я никогда тебе не забуду, герцогиня, — зашептала она ей на ухо. — И на смертном одре буду вспоминать твою доброту, герцогиня. Если однажды мне удастся тебе отплатить…       — Поезд скоро отойдет, девочки, — тихо сказала торговка, кивая на большое табло, край которого был виден из кофейни. — Нам нужно поспешить, иначе — все напрасно.       Кияле и баронесса разомкнули объятия, отступили друг от друга.       — И тебе спасибо, добрая женщина! — горячо зашептала Изриен, склонившись к невысокой торговке. — Ты двадцать лет каждое утро приносила к моему порогу молоко и масло, а сегодня отказалась от этого — зачем? Только затем, чтобы спасти меня, несчастную, влюбленную, сумасшедшую?       — Любовь к мужчине и есть самое сумасшествие, — засмеялась торговка, стрельнув глазами в сына. — Все эти двадцать лет баронесса ни разу не обидела и не оскорбила простую молочницу, и я хочу отплатить ей за доброту. К тому же, — она бодро взмахнула корзинкой, — с этими деньгами мне больше не понадобится быть торговкой. Куплю дом где-нибудь в деревне, уеду, наконец, из этой треклятой Хрустальной, и заживу счастливо! Да еще и сына пристрою как следует. Верно, малыш?       — Верно, — кивнул малыш двадцати лет отроду.       Кияле горячо пожала торговке руку, и все четверо вышли из кофейни, забегали по платформам, ища нужную. Гомбето незаметно вынул из кармана свои документы и сунул в карман баронессы, подмигнул ей.       — Удачи, ваша милость, удачи, — зашептал он. — Ведите себя как можно тише! И выпейте крепкую кружку пива за мое здоровье, когда доберетесь!       — Дурак, она же там уже будет снова женщиной! — возмутилась торговка.       — Ну, тогда пусть ее офицер выпьет. Офицеры это умеют. Я в окно видел!       Кияле остановилась, схватила баронессу за руку, дернула, указывая, куда нужно идти. Изриен, задыхаясь, помчалась туда, и поезд, способный увезти ее в объятия любимых рук, уже ждал ее, железной змеей возвышаясь над платформой.       — Сюда!       — Я вижу.       — Помнишь свое имя?       — Гомбето, Гомбето Безотцовщина.       Высокий порог поезда оказался не таким уж и высоким, если запрыгивать на него в удобных сапогах, а не в тяжелой юбке. Баронесса взлетела в вагон, словно пташка, обернулась, сошла на один шаг и снова схватила Кияле, стала плакать и покрывать поцелуями ее лицо.       — Хорошая моя, ласточка, голубушка, голубка, пташка, небушко, — рассыпалась она, не способная сдержать в себе бурю чувств, разрывавшую грудь. — Радость, отрада, нежность, подруга моя! Клянусь, не забуду, Горви не даст забыть! О, Горви! Ведь это он подослал мне тебя, голубушка, красавица, сестрица!..       Кияле смеялась, и на ее глазах тоже показались слезы, хотя она старалась их спрятать. Торговка молоком стояла в стороне, и ее сухое лицо светилось радостью. Проводник предупреждающе свистнул.       — Пора! Это за мной! Уезжаю, уезжаю, голубушка! — ахнула баронесса, поднимаясь обратно в вагон. — Уже к вечеру я буду с ним, я буду его!       — Тише, а то обвинят в содомии, — засмеялась Кияле, отходя от вагона. Со скрипом закрылись механические двери, поезд с зычным звуком отрыгнул смердящее облако черного дыма и лениво двинулся прочь из Хрустальной. Лицо баронессы, перемотанное вымокшими от слез бинтами, было прижато к окну, а Кияле, торговка молоком и ее сын стояли на платформе, махали ей платками и улыбались от ощущения, что сделали что-то невероятное, хорошее и достойное, за что Горви после смерти обязательно пощадит их души.       Вдруг Кияле вскрикнула и кинулась к торговке, и лицо ее, и без того бледное, стало белым, как бумага.       — А Рара? Рара выбралась из дома? Или она осталась в логове барона?       Торговка тоже побледнела и растерянно развела руками.       — Простите, Светлость, я не проверяла. Условлено было, что мы выбежим из дома так быстро, чтобы никто не усмотрел, что сын был слегка повыше и в плечах пошире…       Кияле принялась метаться по платформе, словно дикий зверь в клетке зоосада.       — А если он схватил ее? Если поймал? Нет, тогда нас давно бы перехватили его люди! Но что тогда? Что задержало ее? Что стряслось по пути?       Оббежав столб, Кияле почувствовала сильное головокружение, ахнула и упала на скамейку, удачно подвернувшуюся. Торговка с сыном подбежали, принялись обмахивать ее бледное лицо, Гомбето зачем-то приплясывал, будто это могло помочь.       — Такая вы хворая, — почти с укоризной сказала торговка. — Женщину от несчастного брака спасли, а сами еле на ногах стоите!       Кияле разлепила покрасневшие глаза и увидела светлую гриву позади торговки.       — Рара!       Сквозь шум толпы Рара едва расслышала свое имя, но ей этого хватило; развернувшись, она бросилась к скамейке, увидела еле живого призрака, узнала в нем свою госпожу и схватила ее за холодные руки.       — Все вышло?       Кияле устало улыбнулась.       — В лучшем виде, Рара. А у тебя?       — Как по маслу, Кия! Ну не молодцы ли мы?       Герцогиня потянулась к ней и прижалась лбом к плечу, больно уколов вуалью.       — Большие молодцы! Ах, я не спала всю ночь.       — У тебя сердце бьется, будто птица в тисках.       — Это от кофе, Рара.       — Нам нужно домой.       — Да, поехали домой. Изриен теперь будет счастлива.       — Надеюсь на это — иначе зачем мы так старались?       Сын торговки с глупой улыбкой смотрел на девушек. Рара почувствовала этот взгляд, взглянула в ответ, а тот, покраснев, заявил:       — Ты красотка такая, глаз не отвести! Фигурка, кудряшки, глазки!       — Фу, — поморщилась Рара, — дурак какой-то.       — Настоящая кошечка, Рара! — продолжал сын. Рара разозлилась, отвернулась, подняла Кияле, держа за пояс, и кивком простилась с торговкой. Та понимающе улыбнулась бледными губами, заехала сыну ладонью по затылку, принялась отчитывать. Рара довела едва живую от переживаний Кияле до дверей, выбрала сама экипаж, назвала уже выученный адрес. В полутьме кареты она расшнуровала корсет Кияле и хотела сунуть ей под нос соли, но оказалось, что в сумочке герцогини дорогой шкатулки не оказалось. Кияле, открыв один глаз, сказала:       — Наверное, Гомбето стащил, пока мы сидели. Он держал мою сумочку… Ну и Горви с ним.       — Да пребудет, — поправила ее Рара. — Этим дерьмом твоя шкатулка пропахла просто насквозь!       Кияле устало засмеялась и с заметным облегчением задремала в углу кареты.       Хотя на душе с каждым часом становилось спокойнее, нервное возбуждение все никак не хотело до конца утихнуть. Кияле была дерганной и усталой, Рара, наоборот, сходила с ума от жажды деятельности. Вернувшись домой, она помогла герцогине переодеться, а затем помыла пол, протерла подоконники, разобрала стол, постирала и погладила кучу платьев, полила все цветы в горшках и перестелила постели, причем уложилась со всем этим всего в пару часов. Другие служанки посмеивались с ее внезапной энергичности, а Раре было все равно. Восхищение собственным героизмом не оставляло ее до самого вечера, когда Лиссрит доложила, что к герцогине гость, и при звуках имени этого гостя у Рары задрожали колени.       Медленно и тяжело ступая по лестнице, к кабинету Кияле близился барон Аритерис. Рара думала, что это будет грузный и неприятный мужчина со свиным пятачком и выступающей челюстью, или хотя бы просто жирдяй с сальными пятнами на подмышках, но реальность превзошла ее ожидания. Помогая себе тростью, очень похожей на трость герцога ри Намьяна, барон вошел в комнату, и оказался немолодым, с сединой на висках, но ослепительно красивым мужчиной, с правильными чертами лица, изящными скулами, красиво уложенными вьющимися волосами насыщенного каштанового оттенка и таким изяществом в каждом жесте, взгляде и предмете одежды, что нельзя было смотреть на него без замирания сердца. Глаза у него были добрые, улыбка искренней, лицо спокойным. На мгновение Рара забыла, что перед нею враг, а потом еще долго не могла простить себе эту минутную слабость.       Барон стукнул тростью, поклонился. Кияле привстала, чтобы сделать реверанс, старалась улыбаться, но все равно была мрачна. Рара держалась в стороне, вела себя подчеркнуто отстраненно, как будто к Кияле всякий день приходили влиятельные бароны, которым она знатно подпортила планы.       — Итак, — мягким, обволакивающим голосом начал барон. — Мне недавно доложили, что моя сестра пропала из своей комнаты.       — Что вы говорите! — ахнула Кияле. — Это ужасно. Вы уже сообщили страже? Может быть, ее похитили?       — Это маловероятно, — барон прислонил свою трость к дивану, сел, а Рара уставилась на набалдашник трости в виде головы кобры и почувствовала, что начинает невольно бояться набалдашников. — Мой дом очень хорошо защищен.       — Не смею в этом сомневаться.       — Не скрою, в последнее время у нас с сестрой были разногласия…       — Барон, — прервала его Кияле. — Давно ли я стала вашей поверенной в семейных делах?       — Вы очень остры на язык, герцогиня. Сразу видно, что живете отдельно от мужа, — холодно заявил барон, принявшись недовольно стучать каблуком по полу. — Вот что я скажу. Кухарка заявила, что видела вашу служанку в моем доме.       — Которую из них?       Золотая кобра указала на Рару. Кияле встала с кресла, повернулась к той, спросила, строжась:       — Что ты на это скажешь?       Рара набрала в нос побольше воздуха, а затем фыркнула, звонко и недовольно.       — Что я могу сказать, ваша светлость? Да, я была там! Сегодня утром, пыталась наняться на работу. А что такого? Вы видели, сколько вы платите? Да на это одной мне не прожить, а у меня семья!       Барон повел бровью и покраснел.       — Не хотите же вы сказать, милая герцогиня, что не имеете никакого отношения к визиту вашей служанки в моем доме?       — Барон, — засмеялась Кияле, — если бы я хотела подослать вам шпионку, я выбрала кого-то менее запоминающегося внешне. Мне кажется, вся Хрустальная знает Геррату в лицо. Вернее, «в волосы».       — Раз уж зашел разговор, — подхватила Рара, поворачиваясь к барону, — кухарки у вас, ваша милость, ну просто жуть какие грубые! Даже шанса мне не дали! А я очень хорошо мою посуду, чертовски хорошо, да будет вам известно! Это, я считаю, несправедливо. Вы такую ценную работницу в моем лице…       — Геррата! — перебила ее Кияле. — Вон!       Рара заторопилась прочь, но прежде, чем она ушла, барон поднялся и стукнул тростью по полу.       — Нет нужды прогонять вашу сообщницу. Я не верю ни единому вашему слову, интриганка, — заявил он, с особым презрением выплюнув последнее слово. — Наверное, вы празднуете победу? Как же, как же! Королевская свадьба расстроена, мне не быть шурином Санмира.       — Ваша милость, если вы полагаете…       — Слушайте молча, глупая женщина! — приказным тоном выкрикнул барон. — Если вы полагаете, что война за вами, то вы глубоко ошиблись, моя дорогая! Может быть, вы выиграли эту битву, одну-единственную битву во всей кампании. Но в итоге победителем буду я. А вас я сотру с лица этой планеты, помяните мое слово.       — Ваша милость! — возмущенно выдохнула Кияле. — Позвольте-ка! Если вы полагаете, что можете просто прийти ко мне в дом и начать мне угрожать, мне, сестре короля!..       — Бросьте вашу болтовню, — фыркнул барон. — Вам стоило сидеть в своей Намьяне и не высовываться. Женщине не место в политике.       — В политику я никогда и не метила.       — Однако все же сунулись. Как и все женщины, вы сами не осознаете, что и зачем делаете, — барон снова стукнул тростью, будто придавая так веса своим словам. — И вы за это поплатитесь. Ваша фигура мешает мне так или иначе, не важно, остаюсь я бароном, или же становлюсь шурином. Советую готовиться к худшему, герцогиня.       Кияле поднялась, пылая от гнева, и холодно сказала:       — Советую выметаться вон, барон. Вы и понятия не имеете, с кем решили воевать.       — Нет, это вы понятия не имеете, — парировал барон. — Я думал, вы поймете в прошлый раз, когда ваше обвинение…       — Я знаю, что вы подстроили его, и я докажу!       — …когда ваше обвинение едва не кончилось изгнанием, — продолжал барон с таким видом, будто Кияле ничего не говорила. — Но вы оказались слишком глупы, чтобы понять. И на этот раз, герцогиня, дело кончится вашей смертью.       Кияле засмеялась так громко, что Рару объяла дрожь.       — Хотела бы я посмотреть, как у вас это выйдет! Напоминаю вам…       — О, вы посмотрите, — разворачиваясь к выходу, заявил барон. — Очень скоро вы все увидите.       Проходя мимо Рары, он подарил ей такой холодный и злой взгляд, что той ужасно захотелось ударить его по колену, но она не стала усугублять и без того тяжелую ситуацию. Кияле осталась сидеть в своем кресле, рядом со своим столом, глубоко задумавшаяся и печальная. Рара сосчитала до десяти и бросилась к ней.       — Кия! Это все глупости, Кия! Он ничего нам не сделает, он не сможет навредить сестре короля! Как и в прошлый раз…       Кияле жестом остановила ее.       — Я знаю, — миролюбиво сказала она, — я не боюсь, Рара. Но я почти уверена, что он может хорошо подпортить нам нервы. Мы должны быть готовы.       — Я готова.       — Надо же! Ты даже бровью не повела.       Рара широко улыбнулась и осторожно подняла холодные руки герцогини.       — Когда ты рядом, Кия, мне кажется, что я горы могу свернуть.       — Что бы это значило?       Рара пожала плечами и поскорее убежала, сославшись на необходимость сервировки ужина.