Балерина

В среду у заброшенной стройки нашли Карину Васильченко. Ветер трепал выбившиеся из пучка волосы, создавая иллюзию движения. Начинало казаться, что тело вот-вот встанет на вывернутые ноги, вправит сломанные кости и пойдёт на очередную репетицию. Мадина подняла голову. Прежде чем упасть, Карина пролетела двенадцать этажей. И не лень ведь было подниматься, лифта-то нет, одна шахта. Могла бы и в шахту броситься, а то валяется тут, как… – Шухер, Родионова идёт! – шикнул кто-то, дёрнув Мадину за локоть. Она вскинула голову и тут же втянула в плечи, непроизвольно пытаясь скрыться в нескольких слоях акрилового шарфа. У стройки сегодня было многолюдно; в темноте сине-белые отсветы милицейских машин заставляли вздрагивать. Вокруг Карининого тела натянули красно-белую ленту, и любопытные обступили её со всех возможных сторон, вытягивая шеи и наверняка, точно так же, как Мадина, вздрагивали, когда порыв холодного февральского ветра колыхал искусственно завитые чёрные волосы, и, будто бы злясь от того, что Карина не реагирует, налетал с новой силой. Мадина, Варя и ещё кто-то из младшеклассниц заметили толпу, возвращаясь с репетиции. От театра до общежития Академии хореографии имени Аделины Калугиной было всего ничего – либо полкилометра по освещённой многолюдной Некрасовке, либо сто метров через заброшенную стройку. Протиснуться сквозь дыру в ограждении с тоненькой балетной фигуркой труда не составляло – многие студентки испытывали больше проблем, пытаясь протолкнуть туда сумки. Алевтина Родионова, ректор академии, с исключительно прямой спиной и достоинством королевы, в своей чёрной шубе неторопливо прошествовала к милицейской машине. Родионову в академии боялись; доходило до того, что, завидев ректора издалека, самые нервные предусмотрительно ныряли в первое попавшееся ответвление. – Валим! Заметит, Палке нажалуется! – зашушукались за Мадининой спиной. Она вроде бы и слышала, и даже соглашалась с разумными доводами: если Марья Вячеславовна, их классуха, с такой прямой спиной, словно проглотила палку, узнает, что они ходят через стройку, то может даже снять со спектакля. Одновременно с этим, взгляд никак не желал отрываться от искусственных Карининых кудряшек. Они стоят в холле Академии, ещё таком огромном и незнакомом, жмутся к родителям и нервно комкают в руках курточки. Одиннадцатилетки, дерзнувшие попытать счастья в престижнейшей балетной школе. Мадина встревоженно озирается, ища глазами маму, и, найдя, с облегчением выдыхает. Двустворчатые двери в зал распахиваются, выпуская очередную партию девочек, прошедших второй тур вступительных экзаменов. Большинство плачет, но две-три сияют, словно маленькие звёздочки. Среди них Карина, нескладная и худая гимнастка с объёмным чёрным пучком. Встретившись с Мадиной взглядом, она радостно машет, улыбаясь широко и заразительно, так что некоторые из расстроенных девочек даже перестают плакать. – Я прошла! – почти кричит Карина, и они обнимаются, искренне и наивно радуясь друг за друга. Их дружба закончилась, когда Карину взяли в партию маленькой Маши из «Щелкунчика». А может, не начиналась вообще. Мадина прикусила губу и, подняв шарф ещё выше, развернулась, поправляя сумку на плече и пробираясь сквозь плотно обступившую её толпу. …Академия вынырнула из-за деревьев, едва припорошенных снежной пудрой, через пару минут. В этом году природа поскупилась на снег, даже февраль радовал лишь редкими заморозками, да и тогда снежный налёт сходил уже спустя ночь. В окнах Академии, трёхэтажной и на вид в целом какой-то возвышенной, стремящейся вверх в бесконечном па, ещё горел свет – он мог гореть там до глубокой ночи, всегда находились желающие постоять у палки и наверстать какое-то движение. Общежитие располагалось в пристройке; она поворачивала буквой «Г» и смотрела своими окнами на основное здание, никогда не давая ученикам о нём забыть. Под ногами хрустела противная ледяная корочка, и по звуку Дина понимала, что за ней идут остальные. Однако все сохраняли молчание. Отдавали дань погибшей однокурснице? Вероятно, нет, просто хотели оставить обсуждение до тёплой комнаты, где, собравшись в кружок, можно будет высказаться по полной программе. Общежитие не походило на возвышенную Академию – приземистое длинное двухэтажное здание, на одном этаже парни, на другом – девушки. Свободных комнат снова прибавилось после последних экзаменов. Из набранных двадцати детей, которые так тепло и искренне радовались, обнимались и поздравляли друг друга в одиннадцать лет, спустя четыре года осталось лишь десять… Впрочем, уже девять. Мадина переступила порог, вдохнув тёплый воздух и, приложив карту к турникету, вошла в знакомое до каждого поворота здание интерната. Те пятеро местных, что поступали вместе с ними, давно отсеялись, и теперь курс состоял лишь из иногородних, живущих бок о бок двадцать четыре часа в сутки. – Я пойду всем скажу, что собираемся у нас через полчаса, – предупредила Варя, когда они с Диной вошли в комнату, которую делили на двоих, и, бросив сумку на кровать, кинулась оповещать остальных. Младшеклассницы отправились по своим комнатам так же молча. Честно сказать, их имён Мадина не знала. Разобрав сумку, она переоделась, поплотнее зашторив окно. Комнаты с этой стороны выходили окнами не на Академию, а на злополучную стройку, которая своими двенадцатью этажами возвышалась над слоем деревьев. Накинув олимпийку с логотипом Академии на спине, Мадина выпустила рыжие волосы из пучка, надела тёплые шерстяные носки и задумчиво посмотрела на тумбочку, где дожидалась её домашка по Геометрии. Однако почти тут же в спальню нагрянули трое однокурсниц во главе с Варькой, и задачи ушли на второй план. Устроились по двое на каждой кровати – рядом с Диной присела Галя, рядом с Варварой – Эля, все в одинаковых олимпийках, Элька и Галя с пучками, значит, тоже только что вернулись, наверное, с допов. В мартовскую «Баядерку» взяли только их с Варей, на Теней, а Карину утвердили на первую Тень. – Правда, что ли, Каринка с крыши… того? – невольно понизив голос, спросила Эля. – Угу, даже в Интернете уже написали, – подтвердила Варя, сделав неопределённый жест, словно сошедший с какой-нибудь драматической постановки. – И кто теперь будет первой Тенью? – наклонившись вперёд, задала Галя вопрос, который, видимо, интересовал всех куда сильнее Карининой смерти и её предпосылок. – Может, кого из старшекурсниц возьмут? Ханину, там? Корнееву? – Ага, щас. Я слышала в столовке, что Ханина после каникул растолстела. Её кто-нибудь видел? Говорят, она уже на грани, – с едва скрываемой радостью сообщила Варя. Кто-то что-то сказал, но Мадинин взгляд случайно скользнул к окну, и хоть оно было занавешено, многоэтажка виделась даже как будто сквозь штору. – Она сама прыгнула? – спросил кто-то, и по паузе Дина неожиданно поняла, что «кем-то» была она сама. Девушки неловко переглянулись, и чуть погодя Эля, голубоглазая блондинка с чересчур большими оттопыренными ушами, рискнула нарушить тишину: – А… вы дружили? Кто-нибудь вообще с ней дружил? – А тут вообще кто-нибудь с кем-нибудь дружит? – хмыкнула Мадина, вспомнив Каринины тёмные глаза, искрящиеся радостью, когда она услышала о партии первой Тени. И собственную жгучую зависть, затопившую душу. – В Интернете пишут, что сама, – сказала Варя, пролистывая вниз ленту новостей на экране мобильного и накручивая на палец прядь жидких русых волос, – хотя с чего бы? Это партия мечты! Я бы убила за первую Тень! – Я бы и за последнюю убила, – мрачно пошутила Галя, – жаль только, что даже если убью, место кому-нибудь из старших курсов отдадут. Мрачная шутка слегка разрядила атмосферу; разговор продолжился на более непринуждённой ноте, отойдя от темы Карининого последнего гранд жете. – А ещё её собирались весной ставить в «Пиковую даму», – снова невпопад вспомнила Мадина. – В «Пиковую даму»? – чуть встревоженно спросила Варя, – ну нифига себе. Откуда инфа? Может, из нас теперь кого возьмут? – Разбежалась, догоняйте, – с досадой фыркнула Галя, – я как-то по коридору шла, вижу, Родионова. Спряталась, значит, за дверью, жду, пока пройдёт. А она по телефону разговаривает, договаривается, чтобы в следующем году Васильченко на Раймонду пробовали. – Вот же зараза, – с возмущением высказался кто-то. – Угу. Мне вот тоже интересно, с кем надо переспать, чтобы танцевать Раймонду, – пробормотала Галя. – Она же умерла, – пробормотала Мадина, но занятые предположениями и сплетнями девчонки её не услышали. Дина встала и подошла к окну. Там стоял рассчитанный на двоих письменный стол с лампами, и Мадина сделала вид, что ищет учебник по Геометрии. Мысли её были там, за плотной шторой, за рядом припорошенных снегом деревьев, на крыше двенадцатого этажа. Репетиция окончена, концертный зал на пару секунд погружается в темноту – проверяют свет. Мадина встаёт, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. Остальные «тени» равномерно распределяются по гримёрке, виляя между кронштейнами с костюмами и стойками с париками. Свет снова мигает, сменяется на зелёный, синий и наконец на нормальный бело-жёлтый. Нашарив глазами свою сумку, Дина подходит и садится на пол. Она стягивает гетры, надетые поверх пуантов, затем развязывает тесёмки. Боли ноги не чувствуют, но под пуантами всё равно мозоли, синяки, даже небольшое кровавое пятнышко; какая-то твёрдая крошка, видимо, попала внутрь. В лихорадке танца этого никогда не чувствуешь, зато потом… Вибрация слева напоминает о присутствии Карины. Она сидит, облокотившись на стену, в пачке, надетой поверх штанов, и что-то набирает на телефоне. Свет снова на секунду гаснет, и в глазах Карины Дине чудятся красные точки. Но в следующий миг всё снова в порядке. – Ты идёшь, или как? – уточняет Мадина, доставая термос. Перспектива идти до общежития в одиночестве до сих пор пугает. – Угу, – соглашается та и, отложив телефон, поддевает узелок на ленте. Спустя минуту Мадина, уже отдышавшись и даже успев частично переодеться, бросает на Карину случайный взгляд. Под пуантами у неё чистая гладкая кожа, а в глазах медленно тают красные огоньки. – … сорок восемь килограмм весила, между прочим… Мадина вздрогнула, зацепив ухом конец фразы. – Вы о чём? – она взяла учебник и тетрадь, чисто для вида, даже не захватив пенал, и вернулась на кровать. – Ну как… Каринка же в том году, на контрольном взвешивании перед экзаменами, весила сорок восемь килограмм. Она ещё тогда, дура, шпильки из пучка вытаскивала, чтобы легче стать. Девушки дружно рассмеялись. – Мне Искандер сказал, что если ещё раз её поднимет, то пополам сломается, – сквозь смех добавила Галина. – Да я её сестру видела старшую, так в ней три Каринки поместится… Наследственность, никуда от неё не денешься. – Ну, она ведь делась, – резонно возразила Мадина, – Макарова её в том году за рояль задвинула, а в сентябре в центр вернула. И тут же ей и Машу в «Щелкунчике», и первую Тень. Спорим, её уже втихаря прочат в выпускной спектакль на ведущую? «В смысле, прочили», – тут же отозвалось подсознание, и Дина осеклась на полуслове, поймав себя на том, что краснеет. Остальные, впрочем, тут же подхватили тему, не обратив внимания на перемену её настроения. *** Мадина открыла глаза, наткнувшись взглядом на зашторенное окно; сквозь щель в шторах робко пробивалась полоска тусклого света. На часах светились пятёрки. Спать не хотелось, и Дина не стала заставлять организм. Она выпрямилась – при этом спина стрельнула болью – и потянулась к спинке стула за олимпийкой. Варя безмятежно спала, свесив руку с постели и уткнувшись лицом в подушку. Над кроватью слегка кривовато были приклеены постеры известных актёров, несколько плакатов к фильмам, афиша «Лебединого озера». Мадина откинулась спиной на стену – с её стороны она оставалась пустой – взяла расчёску и, распутывая волосы, невольно уставилась на закрытое окно, перебирая в уме вчерашнее. Интересно, как академия отреагирует на самоубийство Карины? Недаром ведь Родионова приходила на место происшествия. За стенкой послышался грохот, и Дина вздрогнула. Кто-то, кажется, уронил стул. Это вывело Мадину из задумчивости, и она отложила расчёску, собрав волосы в пучок. Наткнулась взглядом на тетрадь по Геометрии и поморщилась, вспомнив о несделанном задании. Но настроения заниматься этим сейчас, уж точно не было. Закрепив пучок сеткой и шпильками, Дина понеслась в ванную, снимать постиранный вчера купальник. На запасном уже неделю красовалась огромная дыра, но сходить в магазин за новым было некогда. Присев у комода, она вытащила лифчик и привычным движением втянула в себя воздух, чтобы застёжка сошлась между лопатками. – Ты чего в такую рань вскочила? – половина фразы Вари утонула в зевке и скрипе старых пружин. Мадина поскорее натянула майку и объёмную вязаную кофту и повернулась к соседке. – Не знаю, спать не хочется. Варины глаза блеснули, и хотя больше она ничем этого не выдала, но Дина поняла, что соседка всё видела и поняла правильно. – Я пойду в зал. У нас всё равно класс первым, позанимаюсь подольше. – А завтрак? – послышалось, или в Варькином голосе действительно скользнуло ехидство? Пожав плечами, Мадина присела у школьного рюкзака, закинув внутрь Геометрию, Информатику и Обществознание. В балетную сумку отправились купальник, юбка, комбинезон и чуни. – У тебя есть пластырь? – порывшись в ящиках, Дина повернулась ко всё ещё валяющейся в постели Варе. Из коридора послышались шаги, голоса и ещё какие-то неопределяемые звуки. – Чего там? – заинтересованно спросила в пустоту Варя, сунув ноги в тапочки и накинув олимпийку на пижаму. Мадина наскоро побросала в сумку остальное, откопала пластырь в Варькиной тумбочке и натянула пуховик с шарфом. В коридоре было пустынно, как, в принципе, и должно было быть в половине седьмого утра – занятия начинались в половине десятого. Однако одна из дверей была открыта, и голоса доносились уже изнутри. Один из них, немолодой и проглатывающий букву «Р», легко узнавался и принадлежал комендантше. – Это чья? – недоумённо спросила Варька, кивнув на открытую дверь. – Каринки, – ответила Мадина, и Варя слегка смутилась. Что-то негромко пробормотав, она скрылась в спальне, а Дина направилась к выходу. Чем ближе она подходила к открытой комнате, тем сильнее стучало сердце. Она очень постаралась просто пройти мимо, не поворачивая головы, но краем глаза всё равно увидела трясущуюся в рыданиях женскую фигуру. Кажется, отца у Карины не было, только мать. Мадина сглотнула ком в горле и ускорила шаг. …В здании Академии царила тишина и прохлада, как в музее. Портреты знаменитых выпускников надменно и важно смотрели со стен на самонадеянных неуклюжих подростков, переступающих порог. Даже в обычные дни Дина старалась преодолеть холл как можно быстрее, а сегодня, кажется, и вовсе поставила рекорд: на улице её не покидало ощущение того, что двенадцатиэтажка, возвышающаяся над деревьями, сверлит её взглядом своих пустых оконных проёмов. С содроганием Мадина вспомнила, что окна женского туалета и нескольких аудиторий также выходят на проклятую высотку. К счастью, в репетиционном зале не было окон. Мадина вошла, оставив в шкафчике раздевалки верхнюю одежду и не нужные пока вещи, и расстелила коврик. Разминка прошла продуктивно; разогревая ноги с помощью резинки для растяжки, Дина умудрилась повторить тему по Обществознанию и даже решить в уме пару задач по Геометрии. А сидя на шпагате, пролистала конспект по Информатике. Настроение слегка поднялось; сунув ноги в чуни, Мадина решилась на вылазку в туалет и, набросив поверх купальника кофту, вышла из зала. Перебирая в уме замечания Палки с прошлых классов, Дина шла в сторону уборной, пока не услышала впереди знакомый голос с жеманными интонациями. Уж кого-кого, а Родионову видеть не хотелось – при встрече с ней смущённое «Здрассте» удостаивалось разве что пренебрежительного взгляда. И Мадина скользнула в удобно подвернувшуюся пустую аудиторию, радуясь, что звука шагов в такой мягкой обуви не слышала даже она сама. Голоса приближались, и, по стуку трости об пол узнав Палку в собеседнице ректорши, Дина порадовалась второй раз. – … поднимать эту тему, – донеслось до притаившейся Мадины по мере приближения голосов. – Но кого мы поставим на первую Тень? – с явной досадой спросила Палка. Дина чертыхнулась про себя. Она только-только отвлеклась от темы Карининой смерти, и тут опять. – Может, ту, что танцевала в этом году па-де-труа в «Щелкунчике»? Не Власову, вторую. Мадина вытаращила глаза, с изумлением приоткрыв рот. Мысли о Карине мгновенно вылетели из головы. – Мадину Устимову? – уточнила Палка, – не уверена, Алевтина Михайловна. – А что, к ней какие-то вопросы? – Девочка талантливая, но… Я заметила, она начала набирать. – Так дайте ей понять, что нужно оставаться в форме, – с явным недовольством велела ректор. – Не уверена, что… – Я приду к вам на класс в ближайшее время. Нам нужно определяться, кем заменить Васильченко в следующих постановках. А этот набор, признаем честно, очень средний. Я возлагала надежды на Васильченко, но увы. Мы не можем допустить, чтобы ни один выпускник не попал в Большой или в Мариинку. Это огромный урон престижу заведения. Мы всегда выпускали только лучших. – Я намекну Устимовой насчёт первой Тени. Она… Голоса удалились, и сколько Мадина ни прислушивалась, не смогла уловить конца фразы. Она с досадой прикусила губу. Тогда, после новогоднего «Щелкунчика», она начала кашлять, глаза покраснели и слезились. Дина решила, что заболела, и обрадовалась, что экзамены позади и не придётся ничего пропускать. Только приехав на каникулы в родной город, она поняла, что «простуда» проявляется не так, как обычно. Мама окинула её профессиональным взглядом любительницы медицинских сериалов и безапелляционно заявила – аллергия. Что в итоге и подтвердилось. Ничего страшного Мадина в этом не увидела – врач прописал ей антигистаминные, предупредив, каких ингредиентов в составе косметики лучше избегать. Однако в гримёрке во время первой же посленовогодней репетиции «Баядерки» Дина поняла, что начинает задыхаться от витающей в воздухе смеси ароматов. Всем окружающим она запретить пользоваться лаком и гелями не могла, поэтому запаслась таблетками и стоически терпела. И только когда стрелка на весах подпрыгнула и сместилась сразу на три деления, Мадина лихорадочно пролистала рецепт и увидела список побочных эффектов. Это был удар ниже пояса. В тот день Дина проплакала несколько часов, закрывшись в ванной и думая, что делать. Мама, услышав по телефону истерические нотки в Мадином голосе, перепугалась, но услышав, в чём дело, сразу же успокоилась и даже добродушно посмеялась. На вопрос, можно ли найти другие таблетки или вообще обойтись без них, ответ был однозначным. Дина стала есть меньше, но мгновенно почувствовала, что после этого не может выполнить элементарный аттитюд, а после двух-трёх фуэте подряд перед глазами мелькали чёрные точки. Пробовала избегать общей гримёрки во время выступлений, но сразу же получила несколько замечаний от балетмейстера. Сказать, в чём дело, она не решалась, даже Варьке – так недолго и вылететь по медпоказателям. А она-то, дура, думала, что никто не заметил изменений в весе, кроме неё самой. Теперь однозначно, никакого завтрака. Впрочем, мысли тут же ушли в позитивное русло – подумать только, она, Мадина Устимова, танцует первую Тень. А потом, в перспективе, всё, что обещали Каринке – Раймонду, Эффи в «Сильфиде»… А ещё, Дина краем уха слышала, что в следующем году собираются ставить «Даму с камелиями» – её любимый балет, записи которого она просматривала чуть ли не каждый месяц. Маргариту, конечно, студентке никто не даст, но, может, хотя бы Прюданс… Мадина с воодушевлением выпрямилась, расправляя плечи, и резинка надетого под купальник топа больно врезалась в спину, напоминая о чём-то не столь радужном. И – хуже всего – от неё не зависящем. Для привыкшей всё контролировать Дины, с одиннадцати лет живущей в сотнях километрах от дома, это было чем-то незнакомым и непонятным. Она могла проводить у станка по нескольку часов, вставать на пальцы с растяжением связок, танцевать под язвительные комментарии преподавателей. Но никак не могла справиться с глупой аллергией. Из горла вырвался нервный смешок, и Мадина, убедившись, что Родионова удалилась, вернулась в зал. К её удивлению, в её отсутствие туда подтянулись ещё трое. Алина сидела на шпагате, попутно расчёсывая волосы, у станка светловолосая Инга отрабатывала аттитюд, а Варька – уже без станка – четвёртый арабеск. Её вытянутая рука так сильно дрожала, что заметно было даже со сцены. – О, Динь-динь, – обрадованно позвала Алина, увидев Мадину, – у тебя есть нитка с иголкой? У меня лента оторвалась. – Ага, – пошарив в сумке, Дина вручила Лине коробочку с иглой и ниткой, – а есть у кого Геометрию списать? Спросила на всякий случай, понимая, что знатоков общих предметов среди них уже не осталось. Год назад Марина, решавшая математику за весь свой класс и даже за некоторых старшеклассников, срезалась на экзамене по классическому танцу. С тех пор успеваемость в точных науках заметно снизилась. – Не-а, – подтвердил нестройный хор. Благо, преподша по Алгебре и Геометрии относилась к юным балеринам мягко и снисходительно. – У кого сегодня репетиция? Не хочу одна идти, – Инга завершила аттитюд эффектным движением руки и, довольная, присела на пол, сунув ноги в чуни. – У меня две, – Алина подёргала ленту, проверяя, достаточно ли крепко пришила, – освобожусь часов в девять. – А у вас? – с надеждой Инга перевела взгляд на остальных. – У нас завтра. – Погодите… сегодня репетиция «Жизели» же! – вспомнила Мадина, когда взгляд наткнулся на листок с расписанием. – И чего? – зевая, спросила Варька, – из нас никто там не занят. На вилисс взяли шестой класс. – И Каринку. Я точно помню, она хвасталась, что одна из всех будет среди старших. Воцарилось неловкое молчание, наполненное смущёнными переглядываниями. Сегодня смерть Карины воспринималась уже более остро. Взгляд то и дело возвращался к самому центру класса, где Карина неизменно стояла с начала учебного года; поэтому темы все старались избегать. – Да, кстати, – нехотя, но явно заинтересованно протянула Лина, – кто вместо неё выйдет? – Да мало ли желающих. Наверняка кто-то из шестого-седьмого уже танцевал в прошлых сезонах. Вот и тут выйдет. Да элементарно из второго состава возьмут. Закатайте губу, – фыркнула Инга. Оставшееся до класса время вчетвером пытались разобраться с хитросплетениями геометрических фигур; Мадина обнаружила, что линейка из пенала куда-то бесследно исчезла, и, ругаясь сквозь зубы, чертила трапеции и параллелепипеды с помощью пуанты. Звонок застал их врасплох; наспех побросав тетрадки в рюкзаки и раздевшись до купальников, девушки заняли место у станков. Прибежали, запыхавшись, Галя и Эля. Дина, пробежавшись глазами по присутствующим, на автомате подумала, что одна опаздывает. И тут же вспомнила, что «одна» – это погибшая Карина. Марья Вячеславовна, классный руководитель пятого «А» и одновременно – преподаватель классического танца, вошла, в своём длинном синем платье, опираясь на трость с металлическим набалдашником. Эта трость внушала ужас всем – от последней первоклашки до лучшей выпускницы. Ходили слухи, что однажды, в порыве гнева ударив ученицу по спине, Палка отправила её в больницу на два месяца. Правда или нет, но любая будущая балерина испытывала перед бывшей примой Марией Макаровой священный трепет. У Мадины же сегодня был дополнительный повод для волнения, после случайно подслушанного разговора. Класс шёл своим чередом, иногда прерываясь гневными репликами. – Кравченко! Да наша уборщица лучше гранд жете сделает! – Что ж ты кривая-то такая, Савченко? – Устимова, корпус зажатый! Каждый раз слыша своё имя, Мадина внутренне вздрагивала, но одновременно и считала. Одно, пять, тринадцать. Привычка считать замечания преподов сформировалась почти сразу же, когда новоявленные студентки сообразили, что в академии всё работает по принципу «ругает, значит любит». Чем больше замечаний – тем больше внимания, стало быть, учитель отметил тебя и присматривается. – Рука кривая, Кравченко! Устимова, то же самое! Мадина едва сдержала восклицание, когда Палка с силой ударила тростью об пол. – Кравченко! Да сколько можно?! Ещё раз сделаешь не так, пойдёшь вон из зала! Дина с сочувствием взглянула на чуть не плачущую Варю. Одновременно с этим она – да и наверняка все остальные тоже – заметила, что на место Карины в самом центре средней палки преподавательница так никого и не поставила. Звонок полоснул по нервам, но вместе с тем принёс с собой облегчение. По традиции девушки поаплодировали педагогу и рванули к своим вещам. Когда Мадина, натянув комбинезон и сунув ноги в чуни, собиралась в сумку последние вещи, Палка подошла к ней ближе. – Устимова, останься на минуту. Мадина сглотнула ком в горле и замерла. С дико колотящимся сердцем она дожидалась, пока остальные выйдут – каждая одноклассница, поравнявшись с Диной, бросала на неё взгляд. Кто-то заинтересованный, кто-то – сочувственный, видимо, считая, а может, в глубине души рассчитывая, что её будут ругать. – Мадина, – убедившись, что никто не стоит за дверью, Мария Вячеславовна вернулась в зал, – ты, наверное, в курсе, что случилось с Кариной Васильченко вчера? Дина аккуратно кивнула, тщательно следя за тем, чтобы лицо не выразило ничего лишнего. Вне класса Палка не орала и не била, но всё равно оставалась человеком настроения. – Ужасная трагедия. Из Карины могла получиться новая Захарова. Но сейчас её партии освободились, а ты хорошо выступила в па-де-труа в «Щелкунчике». И экзамены сдала удачно. Мы с Алевтиной Михайловной считаем, что ты смогла бы взять на себя самые значительные партии Карины. Первую Тень в «Баядерке» этой весной. Эффи в «Сильфиде», возможно. Но при условии, что ты будешь оставаться в форме. Сколько ты весишь? – Сорок шесть. – Рост? – Метр шестьдесят три, – чуть замявшись, ответила Мадина, так и не решившись солгать. Порог «нормальности» для балерины, рост минус сто двадцать, она уже преодолела. – Это с контрольного взвешивания перед зимними экзаменами? А сейчас сколько? – Я не взвешивалась, – призналась Дина. – В общем, я думаю, ты всё поняла, – Палка окинула её напоследок внимательным оценивающим взглядом, – танцуешь ты на уровне Карины, но только пока держишь себя в форме. – Да, Марья Вячеславовна. Спасибо, – облизнув губы, Мадина сделала кникс. Напрочь забыв о следующих уроках и вообще обо всех делах, Дина проводила взглядом преподшу и села на пол, чтобы отдышаться. Казалось, разговор с Макаровой забрал больше энергии, чем двухчасовой класс. В итоге, в аудиторию, где проходила История хореографии, Мадина примчалась уже после звонка, едва разминувшись с училкой, но была даже рада – расспросов не хотелось. Вместо обеда Дина отправилась в тренажёрный зал, где, наряду с тремя другими энтузиастками, решила ещё раз размять ноги перед модерном, вставив в уши наушники. В очередной раз наклонившись, она почувствовала непривычную тяжесть в груди и выпрямилась, забыв обо всём. Украдкой Мадина положила ладони на грудь и чуть сдавила. Ничем не сдерживаемая, кроме топа и тонкого купальника, она заметно выступала вперёд. Лихорадочно оглядевшись, не заметили ли её манипуляций другие девушки в зале, Дина кинулась к сумке. Настроение вконец испортилось. Мадина отсидела остальные уроки и отзанималась на практике совершенно автоматически. Благо, репетиций сегодня не было, и после модерна она, под каким-то предлогом отказавшись от Вариной компании, ушла в общежитие в одиночестве. Окликнувшую её вахтёршу тётю Свету Дина услышала только с третьего раза, когда та вдобавок с силой хлопнула по столу. – А? – растерянно обернулась она, увидев нетерпеливый взгляд вахтёрши. Поворчав что-то о приличиях и их отсутствии у современной молодёжи, тётя Света пошарила в ящиках стола и сквозь отверстие в огораживающем её пост оргстекле протянула Мадине чистый белый конверт нестандартно большого размера. – Это что? – удивилась Дина. – Мама Карины Васильченко передала. Сказала, Карина это для тебя оставила в своей комнате. – Для меня? – повторила Мадина. Она попыталась вспомнить, когда общалась с Кариной в последний раз больше пары секунд. Выходило, что кроме «Привет-пока» они не говорили уже несколько месяцев. – Спасибо, – всё так же слегка потерянно Дина поблагодарила тётю Свету и побрела к себе, аккуратно сжимая конверт. Сзади раздался разочарованный вздох. Похоже, вахтёрша рассчитывала, что конверт откроют при ней. Вари не было. Может, осталась в академии, делать домашку. Дома настроиться на рабочий лад было сложнее. Бросив сумку и рюкзак на пол у окна, она разделась, кое-как побросав вещи в шкаф, и села на кровать, заправленную клетчатым пледом. Вместо подушки, на которую кто-то из девчонок пролил вино, когда они отмечали Варин День Рождения, лежала большая плюшевая черепаха. Притянув её к себе, Мадина открыла конверт. Вопреки опасениям, никакой предсмертной записки Дина там не обнаружила. Из конверта на плед выпал снимок, вернее, коллаж из фотографий, видимо, сделанный в Фотошопе и позже распечатанный. Она и Карина – в правом углу совсем ещё девчонки, рыжая и чёрненькая, в маленьких пачках и первых пуантах. Дальше снова они, уже в обычной уличной одежде. Первый раз, когда они решились прогуляться по городу одни, чуть не заблудились, перепутав маршрутки, наткнувшись на приставучего бомжа в метро и вернувшись в общежитие через полчаса после закрытия. В тот раз девчонки, прибежавшие на помощь, помогли им забраться через окно первого этажа, и они дружно удирали от разозлённой тёти Светы, вооружённой фонариком и метлой. Мадина невольно улыбнулась. Казалось, прошло двадцать-тридцать лет, никак не меньше. Столько событий никак не могли уместиться в скромные четыре года – спектакли, экзамены, первые отчисленные, истерично рыдающие в репетиционном зале. Первые месячные и первые худенькие девочки, начавшие стремительно набирать в объёмах. Улыбаться расхотелось, и Дина вернулась к фотографии, где на скромном формате А4 уместилась целая маленькая жизнь. Вот они второгодки, гордо вышагивающие в крошечной партии куколок. Вот первая заснятая попытка нанести себе сценический макияж – скулы розовые, словно у матрёшки, а губы жирно намазаны красным. От взгляда на следующее место коллажа у Мадины что-то ёкнуло в сердце. Она стояла в застёгнутой олимпийке на фоне Академии. Кажется, её фотографировала мама, когда приезжала на пару дней в апреле. Рядом стояла Карина, которой в тот день и близко не было рядом с Диной. Вероятно, сфотографировав себя на том же фоне, она соединила потом два снимка в один. Ком встал в горле от этой догадки, и Мадина перевернула коллаж изнаночной стороной. Там, круглым Карининым почерком было выведено: «С Днём Рождения, Мадя!» Мадей звала её мама, и в тот день, вероятно, во время вступительных экзаменов, Карина услышала и подхватила. Никто в Академии её больше так не звал, только Карина когда-то в далёком детстве. И в своём прощальном подарке. Мадина всхлипнула и, глотая слёзы, встала, чтобы убрать коллаж в ящик стола. Совершенно некстати перед глазами оказалось незашторенное окно с видом на проклятую многоэтажку. А ведь День Рождения у неё в мае. Зачем готовить подарок в феврале? Если только не знать заранее, что до мая не доживёшь. Впервые, наверное, Мадина действительно и всерьёз задумалась – зачем Карина прыгнула с крыши? … – Динь-Динь, ты чего? – услышала Дина удивлённый Варькин голос, – сильно она по тебе проехалась? – Кто? – сиплым голосом спросила Мадина, вскинув голову. Сперва показалось, будто Варя говорит о Карине и её подарке. – Палка, кто ж? Дина выдохнула с долей облегчения, поняв, что первым делом соседка, застав её плачущей, списала это на последствия разговора с Макаровой. – Ааа… да так. Несильно. Мадина решила не разубеждать. Иначе пришлось бы придумывать другую причину. – Стерва, – припечатала Варя, бросив сумку на кровать, – первоклашки от неё все в слезах выбегают. И ещё при этом носок тянут. Дина хихикнула и потянулась к рюкзаку за пачкой одноразовых платков. Варвара вышла в ванную, и, пользуясь моментом, Мадина тоже переоделась. Взглянув в окно, она поняла, что в темноте двенадцатиэтажки не видно на фоне неба, и испытала облегчение. – История музыки завтра? – озабоченно спросила Варя, присев за стол и сверившись с расписанием, – а контра когда? – Вроде в следующий четверг, – с сомнением протянула Дина и окунулась в бытовые проблемы.