Балерина

– Устимова! Это, по-твоему, гранд жете?! – рассерженно крикнула Палка и с такой силой опустила трость на пол, что по нему должны были уже пойти трещины. Мадина сглотнула и мысленно перекрестилась, пытаясь понять, что с её жете не так. Каждая девушка по очереди выполняла гранд жете – шпагат в прыжке – и, в зависимости от комментариев, либо уходила к роялю, либо повторяла заново. – Руки, Устимова, руки! У тебя там протезы, что ли?! Преподша разорялась в подобном ключе уже половину пары. И в принципе Дина могла её понять. За прошедший со смерти Карины месяц, наполненный постоянными репетициями в театре, где каждый десятый лебедь в пятом ряду считал своим долгом распылить на волосы полбаллончика лака, она набрала ещё полтора килограмма, поэтому есть практически перестала. У подобного решения было полно плюсов. И только один минус. Мадина сделала резкий прыжок и раскинула ноги. Она выполняла гранд жете далеко не впервые, он был одним из элементов на куче сценических выступлений. Перед глазами на секунду потемнело, и вместо гладкого приземления на пальцы, она соскользнула и упала на колени. – Господи, Устимова. Ты как корова на льду, – пренебрежительно уронила Палка и сделала знак следующей девушке, ясно дав понять, что тратить на Дину время больше не собирается. Варя подошла и помогла ей подняться. – Нормально? Ничего не болит? – шёпотом спросила она. Мадина покачала головой и, поднявшись, встретилась в зеркальной стене со своим отражением в купальнике. Рыжие волосы выбились из пучка; румянец на бледной коже выступил, словно на улице в морозный день. И она действительно выглядела тяжелее. Звонок резанул по нервам, заставив вздрогнуть. Девушки замерли, ожидая, пока их отпустят. – Всё, девочки, на сегодня всё, – Мария Вячеславовна сделала соответствующий жест, и одноклассницы потянулись к выходу, по очереди благодаря за урок и прощаясь. Подождав, пока все выйдут, Мадина робко приблизилась к преподавательнице. – Марья В… – Первая Тень на тебе, но Эффи я отдам Рудневой, – не дослушав, прервала та. – Но я… – Ты сама-то себя удержать не можешь, не то что партнёр, – в голосе Палки прорезалось нечто сродни презрению. – Я… – Я рассчитывала, что ты сбросишь всё, что за Новый Год наела… Видимо, не очень хочешь, – сухо продолжила преподша, – уже март, на той неделе «Баядерка». Не знаю, что с тобой такое, Устимова, но с таким отношением ты на первый курс не перейдёшь. Мадина сглотнула. В пятом классе, который приравнивался к девятому школьному, оставались только самые целеустремлённые. Но на следующем за ним первом из трёх курсов учились только лучшие во всём – форме, воле и здоровье. И Дина очень надеялась, что воли у неё хватит на все пункты. Она поплелась на урок, но, увидев пустую аудиторию, сообразила, что сейчас обед. В поисках одноклассниц и их тетрадей по Физике Мадина направилась в столовую. Народу было полно; туда-сюда сновали ученики в чунях, в комбинезонах и разогревках, таща на себе огромные рюкзаки. Попалась пара девочек в купальниках и шопенках, стайка первоклашек в олимпийках и одна старшеклассница на костылях с забинтованным коленом. Пропустив её, Дина прошла вглубь помещения и огляделась, ища глазами знакомые лица. Взгляд тут же метнулся к столу раздачи, где в отсеках лежали разнообразные аппетитные салаты, мясные и овощные вторые блюда. Пахло соответствующе, и рот тут же наполнился слюной. Варька, Алинка и Инга весело болтали за дальним столиком; перед каждой стояла внушительная тарелка супа, и Мадину кольнула зависть. – О-па, – развеселилась Варя, – решила ради разнообразия поесть что-то, кроме воздуха? Девчонки рассмеялись, а Дина закатила глаза. Она открыла рот, собираясь спросить про Физику, но тут сзади раздался мягкий голос: – Мадина? Ты правда плохо питаешься? Дина выругалась про себя и обернулась, уже по мягкому проглатыванию окончаний узнав училку по Истории музыки, Викторию Дмитриевну. Из всех преподов академии она всегда казалась наиболее адекватной – приятная полноватая женщина средних лет с тёпло-карими глазами и заразительной улыбкой. Сейчас она, впрочем, не улыбалась, явно ожидая ответа на свой вопрос. – Эээ… да нормально, – буркнула Мадина, – они пошутили. – Так, давай-ка, возьми тарелку и садись за стол, – скомандовала Виктория Дмитриевна. – Да не, я опаздываю уже, – попыталась отвертеться Дина, но не преуспела. Преподавательница не сдвинулась с места, выжидающе скрестив на груди руки. – Мадина. Дина сдалась и поплелась к столу раздачи, вернувшись с точно такой же тарелкой. Как назло, Виктория Дмитриевна со своим обедом сидела как раз за столом напротив, поэтому Мадине волей-неволей пришлось съесть всё под сочувствующие взгляды одноклассниц. Расправившись с супом, Дина наконец вылетела из столовой – благо, Варя, сжалившись, взяла её тетрадь и пообещала написать туда домашку. И тут же налетела на Палку, застыв под её взглядом. Ничего не сказав, классуха прошествовала мимо, но выражение, которое отлично читалось на морщинистом лице, всё сказало само за себя. Мадина замерла на месте, чувствуя себя так, словно её кто-то ударил в солнечное сплетение. А затем свернула с намеченного маршрута в ближайший женский туалет. Швырнув сумку на подоконник, она заперлась в ближайшей кабинке и сунула два пальца в рот. Минут через пять, когда Дина уже просто сидела, прислонившись спиной к стене кабинки, в туалет кто-то зашёл. – Я слышала, у Ткачук сиськи как у коровы, из-за противозачаточных, – судя по голосу, говорила одна из старшекурсниц. – Да ладно, у неё такие всегда были, – вторил ей второй голос, тоже незнакомый, – она до этого бельё брала утягивающее… Марусь, у тебя пластырь есть? А баллончик с заморозкой? Когда уже выходные, с этими репетициями в город никак не выберусь. – Ха. Репетиций ей много, – с мрачным сарказмом ответила Маруся, судя по звуку, копаясь в сумке в поисках пластыря, – Катька с Танькой, вон, в общаге все вечера сидят, потому что их даже в массовку не берут. Тоже так хочешь? – Нет уж, – хмыкнула безымянная собеседница, – спасибочки… а ты слышала, что Эффи отдали Рудневой? Говорят, та девочка из па-де-труа в «Щелкунчике» растолстела и совсем уже не катит. Мадину снова будто ударили. Подавив желание выйти, хлопнув дверцей, и высказать сплетницам всё в лицо, она продолжала сидеть молча. – Да, я тоже слышала… Кстати, Васильченко, ну которая с крыши навернулась, тоже не Дюймовочка была. И танцевала отстойно, никуда не брали. А потом раз – и она уже вторая Уланова. Как её Макарова хвалила – никого так не хвалила на моей памяти. Пару минут стояла тишина, сопровождаемая характерными звуками заморозки из баллончика и отрывающегося пластыря. – Я с Васильченко танцевала в осеннем этюде, – спустя долгую паузу начала Маруся, – в неё как Энерджайзер вставили. Могла танцевать три спектакля подряд. Сделала при мне шестьдесят четыре фуэте. – Гонишь, – недоверчиво отозвалась вторая. – Мне вообще рядом с ней не по себе было, – призналась Маруся, – я однажды за ней побежала после репетиции, чтобы одной не ходить, а она на стройку свернула и в эту многоэтажку зашла. Прям внутрь, в подъезд. – Зафига? – У неё спроси, – огрызнулась Маруся, – мне больше интересно, зачем она самовыпилилась. Какая там депрессия, когда ей уже в обход нас все сольные партии отдали? Раздался звук распыляемого аэрозоля, и Мадина зажала нос и рот. К счастью, голоса начали удаляться и смолкли после хлопка двери. Дина вышла и, уже чувствуя, как от запаха дезодоранта начинают слезиться глаза, подскочила к сумке, достав таблетницу и бутылку воды. Только приняв лекарство, Мадина смогла спокойно обдумать услышанный разговор. Из окна туалета открывался вид на мрачную двенадцатиэтажку; в такую погоду, когда выпавший в конце февраля снег начал уже подтаивать, образуя на стенах домов безобразные подтёки, а на улицах – раздражающие слякотные лужи, все здания выглядели мрачными и неприветливыми, особенно вкупе с пасмурным небом. По коже побежали мурашки. Что всё это значило? Просто сплетни? Шестьдесят четыре фуэте – это полный бред. Невозможно для пятнадцатилетней девушки. Но тут же вспомнилась репетиция, Каринины совершенно целые ноги и красные огоньки в глазах. Ладно, допустим, ей померещилось. Но слова незнакомой Маруси, про Энерджайзер и остальное… Балерины не склонны преувеличивать способности конкуренток, скорее, наоборот. Тёмный силуэт многоэтажки возвышался над деревьями и казался сошедшим со страниц мрачной сказки. Зачем Карине туда идти, да ещё и в темноте, одной, после репетиции? Звонок заставил Мадину вскрикнуть от неожиданности. Она торопливо застегнула сумку и выбежала за дверь. *** Счастливые девушки-тени с блестящими от пота лицами забежали за кулисы и попадали кто куда. Самые удачливые – на стулья, остальные на пол, подстелив куртки под холодные доски. «Баядерка» подошла к концу, массивная стена красного бархата опустилась на сцену, отрезав артистов от зрительного зала, оставляя снаружи лишь солистов с дополнительными поклонами. Зал аплодировал, кажется, даже стоя. Мадина чувствовала, что задыхается. Последние движения она выполняла на совершеннейшем энтузиазме. Тело отказывалось слушаться, и Дина отлично понимала, что выступила отвратительно. Чуть отдышавшись, артисты начали отступать в сторону гримёрки, чтобы занять вакантные места у зеркала, первыми добраться до душевой и избежать оторванных лент и оттоптанных ног. Варя подошла ближе и жестом показала, что им тоже не помешало бы последовать примеру остальных, на что Дина только махнула рукой. Она как могла пыталась оттянуть возвращение в гримёрку – наверняка Палка поджидала там с неутешительным вердиктом. Она села на освободившийся стул и огляделась. Кулисы колыхнулись, и откуда-то вынырнула Никия – Стася Макарова, прима театра, тоненькая и лёгкая, словно бабочка, чрезвычайно довольная, с букетом в руках. Не заметив Дину, она скользнула мимо, обдав смесью запахов пота, дезодоранта и лака для волос. – Прячешься? – вкрадчиво спросил кто-то за спиной, и Мадина, вздрогнув, обернулась. Стоявшую сзади девушку она знала только по роли – Гамзатти, вторая солистка, высокая смуглая брюнетка. – Да нет, – вяло ответила Дина. – Ты танцевала центральную Тень, да? – девушка села, поддевая ленту на пуанте. – Так плохо, что даже запомнилась? – невесело хмыкнула Мадина. – Ты похожа на одну мою однокурсницу. Она тоже считала, что толстая, могла совсем ничего не есть, особенно перед спектаклями и экзаменами. Но из-за этого не хватает физической силы на элементарные прыжки. Энергию же надо чем-то восполнять. На одной силе воли балет не оттанцуешь. – Я не считаю, что толстая. Я и есть толстая. Не будете отрицать? Балерина сняла пуанты и встала, сунув ноги в чуни. – Но это же не повод здоровье сажать. – Правда? – задала Мадина ответный вопрос и, не став ждать ответа, направилась-таки в гримёрку. Ожидания Палка не обманула, устроив всем своим воспитанницам полуторачасовой разбор полётов. Под раздачу попали не только Мадина и Варя, но и ученицы с четвёртого класса и первого-второго курса, так что возвращались в общежитие все вместе, в отвратительном настроении. Мимо заманчивой дыры в заборе, позволяющей тащиться по темноте на пятнадцать минут меньше, дружно прошли; никто даже не поднял тему, хотя Мадине очень хотелось. Что-то толкало её к заброшенной стройке с огромной силой, но одна она не рискнула бы. Может быть, днём, но пока возможности выкроить хоть один свободный час в светлое время суток никак не предоставлялось. Даже воскресенье перед генпрогоном «Баядерки» Дина потратила на поход в аптеку. Услышав, куда она идёт, все иногородние одноклассницы и даже пара человек из других классов заказали себе пластыри, спреи, зелёнку с йодом и подобные быстро заканчивающиеся вещи. Выражение лица продавщицы, когда Мадина начала перечислять, что и в каком количестве ей нужно, до сих пор заставляло хихикать. Но сейчас даже это воспоминание не помогало. Дина и сама отлично понимала, что не вытянула партию, но Палку её убитый вид не разжалобил. Она не поленилась перечислить каждый Мадинин косяк, сопровождая нелицеприятными комментариями по поводу веса. К слову сказать, стрелка на весах остановилась, благодаря тому, что столовую со времён инцидента с тарелкой супа Дина не посетила ни разу. Остановилась, правда, далеко не там, где бы ей хотелось. И – в чём Мадина признавалась себе только глубоко в душе – солистка была права, любой, даже самый незначительный аттитюд требовал затрат энергии. Время близилось к десяти вечера – когда общежитие закрывали до утра – и все дружно ускорили шаг.