Балерина

Мадина сидела в коридоре у окна и смотрела, как медленно опускаются на карниз крупные пушистые снежинки. Макарова снова выгнала её из зала, оставив своей тростью на руке красное пятно, грозившее в скором времени превратиться в синяк. Дина рассматривала снежинки и думала о «Щелкунчике» – недавно произошло распределение ролей, где сентябрьская ситуация отзеркалилась с пугающей точностью. Партии достались всем однокурсницам, кроме самой Мадины. Она тогда проплакала всю ночь, злилась и негодовала, ведь в массовке участвовали почти все классы их Академии. Сложно было поставить её хотя бы в «Вальс снежинок»? Тем более, аппетит у Дины пришёл в норму, больше не хотелось нажираться в три горла, но завтрак и обед она всё же съедала, после того, как однажды, недели две назад, упала в голодный обморок. Перед глазами с тех пор не темнело, появилась энергия, и она продолжала заниматься. Правда, весила она всё равно куда больше, чем было можно. Лифчик снова не сходился на спине, и пришлось смириться с необходимостью перейти на следующий размер. С приходом зимы, когда город накрыло снегом, словно пушистой белой скатертью, Мадине стало легче. Бывшие «друзья» по-прежнему на неё и не смотрели, теперь уже явно из-за собственного самомнения – каждой досталась в «Щелкунчике» более-менее значительная партия. Макарова орала на неё так, что срывала голос, а остальные учителя перестали делать поблажки на теоретических предметах. И всё же снег отчего-то заставил тугой узел в груди слегка ослабнуть. Интересно, если бы прошлой зимой шёл снег, Карина решилась бы на самоубийство? Звонок заставил вздрогнуть от неожиданности – засмотревшись в окно, Мадина пропустила конец занятия. Макарова вышла первой в компании пианистки и, не удостоив Дину взглядом, важно прошествовала по коридору. В репетиционном зале девушки пытались отдышаться и тоже внимания не обращали. Инга и Эля негромко переговаривались в дальнем конце станка, за роялем. Там же лежали Динины гетры и кофта, поэтому она неохотно приблизилась. – Ой, прости, мы твоё место заняли? – с гаденькой улыбочкой пропела Эля. – Ты не расстраивайся, Диночка, – вторила ей Инга, – вот будут ставить «Ганнибала», дадут тебе партию слона. – А ты в профиль лучше не поворачивайся. Исчезнешь, – огрызнулась Мадина. Под неприятный хохот однокурсницы удалились. Дина натянула гетры и кофту и последовала за ними в раздевалку. Времени пережидать, пока эти курицы переоденутся и свалят, не было. К тому же, это было как-то… жалко. День продвигался своим чередом, пока перед последним уроком её не окликнула Макарова. – Устимова, идём со мной. Удивлённая Дина молча последовала за Палкой, не понимая, что ей могло понадобиться. Может, кто-то из учителей жалуется на плохую успеваемость? В конце концов, Макарова же ещё их классный руководитель, ко всему прочему. Мысль оборвалась, когда они добрались до первого этажа и кабинета с позолоченной табличкой на дверях: «А.М. Родионова, ректор». И сменилась чистой паникой. В кабинете ректора, к своему счастью, Дина ни разу прежде не бывала. В приёмной, спиной к широкому окну, сидела очкастая худая секретарша, что-то быстро-быстро набирая на компьютере, одновременно отвечая на звонок и принимая по факсу какие-то документы. За соседней дверью, собственно, и был кабинет ректора – кожаные диваны, помпезный широкий стол, шкаф с позолоченными узорами. Помимо, собственно, Родионовой во главе стола, на ближайшем месте сидела врачиха. Это навело Мадину на мысль, что они хотят узнать подробнее о её обмороке. – Садитесь, – важно предложила Родионова и, когда Дина устроилась на самом краешке стула, начала, – Мадина, ты знаешь, что твои успехи в учёбе… снизились, так? – Ну… чуть-чуть, – неразборчиво пробормотала она. – Ты набрала вес, а ещё мне говорили, что тебя видели в туалете. Это правда? Ты пыталась вызвать рвоту? – Ну… разок. – Устимова, – сделала замечание Палка, – это серьёзные вещи. – А Кристина Михайловна, – ректор указала на врачиху, – говорит, у тебя был голодный обморок. Всё это складывается в очень неутешительную картину. Ты понимаешь, чем тебе это грозит? – Расстройством пищевого поведения, – назидательно вставила Кристина Михайловна. «Да плевать, лишь бы не отчислением», – чуть было не сказала вслух Мадина, но вовремя осеклась и просто кивнула. – Поэтому мы позвонили твоим родителям. У Дины упало сердце. Только этого ей и не хватало! – Твоя мама сказала, что зимой у тебя отрылась тяжёлая форма аллергии, и ты должна принимать лекарства, – на фоне остальных, голос врачихи казался даже добрым, – скажи, ты их принимаешь? – Угу. – И это от них ты набираешь вес? – Угу. – И думала, что отказ от еды поможет? – совсем уже жалостливо спросила Кристина Михайловна. Вопрос был, видимо, риторический, но Мадина всё же передёрнула плечами. – Я спросила у твоей мамы, какие тебе назначены лекарства. Это очень сильные препараты и именно их заменить на другие нельзя. Да, к сожалению, определённый процент пациентов действительно начинает резко набирать массу. Но пойми, Мадина, этого просто нельзя избежать. Ты не можешь не есть. К тому же, для остальных, не балетных людей, ты остаёшься худенькой. – Но я ведь именно что балетный человек! – с досадой возразила Дина. Ректорша взглянула поверх её головы, на Макарову, и после небольшой заминки сказала: – Мы рассказали твоей матери обо всём и все вместе приняли решение. Доучишься этот семестр, посещать будешь только общеобразовательные предметы. А потом без проблем сможешь перевестись в обычную школу, в третью четверть. – Нет, не надо, пожалуйста! – в панике воскликнула Мадина, вскочив со стула. – Устимова, – подала голос Палка, – ты пойми, если что с тобой случится, кто отвечать будет? Ты непригодна по медпоказателям. – Но я… «Что? Люблю танцевать?» – Я поняла, – ровно сказала Дина и, обойдя Макарову, вышла из кабинета. В коридоре никого не было – уже полчаса, как шёл урок, и приглушённые голоса доносились только из аудиторий. Мадина села на ближайшую лавочку, не испытывая ни малейшего желания идти на Алгебру, в раздевалку или вообще куда-либо ещё. Из кабинета ректора вышла Палка, и Дина вяло подумала, что надо было отойти хотя бы в соседнее крыло. К её удивлению, Макарова присела рядом на лавку. – Ты очень талантливая, Мадина. Жаль, что так всё получается, – непривычно добродушно посочувствовала преподша, – ты одна из самых талантливых моих учениц. Но тут ничего не поделаешь. Дина кивнула; в глазах защипало. – Ты только не плачь. Видимо, у Бога на тебя какие-то другие планы, – улыбнулась Макарова. – И что мне делать? Мне шестнадцать лет, и я ничего не хочу, кроме балета. – Начни искать себя. Вот увидишь, очень скоро ты найдёшь что-то по душе. Из-за угла вылетела девочка в балетном купальнике и неправильно завязанной на поясе юбочке. – Марь-Вячеславн, вас там зовут, – выпалила девочка на одном дыхании. Макарова напоследок улыбнулась Мадине и даже положила ей на плечо сухую мозолистую ладонь. Но сама Дина смотрела на девочку. Хорошенькая, рыжеволосая, в фиолетовом купальнике – она невероятно болезненно напомнила Мадине её саму, маленькую и наивную, смотрящую на одноклассниц как на своих будущих самых верных подруг, а на Академию – как на второй дом, который исполнит её мечту о большой сцене. Мадина вскочила и кинулась к выходу, бросив на скамейке свой рюкзак. Она пронеслась мимо каких-то ошарашенных старшекурсниц, мимо охранника на посту, за дверь, мимо фасадных окон с фигурными решётками. Прямо к полосе деревьев, припорошенных первым снегом. Снежинки, кружась, оседали на волосы, ложились на щёки и стекали маленькими слезинками, холодными и почему-то очень солёными. Показалась двенадцатиэтажка, заснеженный козырёк, и ни одного следа на девственно-белом покрывале. Мадина влетела в подъезд и, не останавливаясь, взбежала по лестнице. Дыхание, и так уже сбитое после бега, никак не восстанавливалось, но Дина упорно поднималась, преодолевая ступеньку за ступенькой. Второй этаж, третий, четвёртый. Маленькая Дина завороженно смотрит канал «Культура». Идёт какой-то балет, красивые девушки в пышных юбках изящно сгибают руки и поднимают стройные ноги. – Мам, а ты так умеешь? – не отрываясь от экрана, спрашивает Мадина. Мама за спиной гладит постельное бельё на доске и только улыбается. – Нет, ты что, для этого учиться надо с детства. – А я так смогу? У меня детство, – радостно выдыхает Дина, оборачиваясь к маме; рыжие кудряшки весело подпрыгивают. – Ну, если хочешь, у нас есть балетный кружок, – мама сосредоточенно рассматривает наволочку на предмет складочек. Мадина улыбается; передних молочных зубов у неё уже нет, но широкая беззаботная улыбка настолько заразительна, что начинает улыбаться и мать. Спустя пару дней Дина найдёт в шкафу свадебное платье и, восхитившись тем, как оно похоже на юбки у красивых тёть с экрана, разрежет ножницами, чтобы было впору. Вернувшись, мама будет злиться. И смеяться тоже. Пятый этаж, шестой, седьмой. – Я Карина, – чёрненькая девочка протягивает руку. Они в плацкартном вагоне, едут поступать в вожделенную Калугинскую Академию и по удачному совпадению знакомятся с точно такими же соискателями. – Я Мадина, – Дина протягивает ладошку в ответ. Они лежат друг напротив друга, на верхних полках. Поезд чуть-чуть покачивается и мерно перестукивает. – Мадя, не упадите там, – строго наказывает мама. Они с Кариной разговаривают весь вечер. Сперва на разных полках, потом, когда хочется посекретничать, перебираются на одну и жмутся друг к другу. От Карины пахнет яблоками и «Орбитом». Она смешная, задорная, любит те же мультики и книжки. Они будут самыми лучшими подружками на свете. Восьмой этаж, девятый, десятый. Она сходит с поезда, едва дождавшись остановки, спрыгивает на платформу и оглядывается в поисках родителей. Люди толкаются, задевают сумками, окликают друг друга. Впереди наконец маячит рыжая кудрявая голова. Похоже, мама. – Мадя! – догадка подтверждается, когда родители протискиваются через толпу. На руках у отца трёхлетняя крошка с бантиками в джинсовом комбинезончике. Она жмётся к папе и пугливо отворачивается, когда Мадина протягивает к ней руку. Не узнаёт. Одиннадцатый этаж. Она бессмысленно блуждает по закулисью. Снаружи праздничная атмосфера, зал гудит в предвкушении любимой рождественской постановки. Здесь же – все настроены на рабочий лад, веселиться можно после. Её собственное па-де-труа позади. Казалось бы, можно расслабиться, впереди только финальный поклон. Но Мадине не весело, не радостно и не хочется праздновать. Карина получила Машу, на этот раз взрослую. Ну почему? Чем она хуже? Почему её даже не рассматривали? Шушуканье невдалеке заставляет насторожиться, и Дина осторожно отгибает кусок кулисы. В закутке сидят Инга и Галька, их поставили в массовку. Перед ними, прямо на полу, белоснежное платье Маши. – Это же Каринкино, – осеняет Мадину, и одноклассницы, вздрогнув, синхронно оборачиваются. Но узнав Дину, явно испытывают облегчение. – А, привет, Динь-Динь. Мы тут королевишну проучить решили. Ты с нами? – Идите на фиг, – хмурится Мадина, – детский сад. Но тоненький внутренний голосок ехидно возражает: «Да ладно тебе, вот налажает с Машей, и её больше не возьмут. Будут другую искать». – Постой на шухере, – просит Инга, – а то Каринка уже придёт скоро, она на гриме. Мадина замирает, в сомнении теребя нижнюю губу. А потом идёт ко входу в коридор и, делая вид, что кого-то высматривает, встаёт на стрёме. Двенадцатый этаж встретил Дину темнотой и тишиной. Выход на крышу – только забраться по приставной лесенке и открыть люк. Что Мадина и сделала, всхлипывая и вытирая слёзы уже мокрым рукавом. Крыша походила на снежную пустыню – лишь ровная белая пелена на метры вокруг. Дина прошла пару шагов к краю и замерла. Ветер на самом верху казался куда сильнее. Снежинки снова оседали на волосах, крупные, пушистые и очень хрупкие. И вдруг в воздухе Мадине послышалась музыка. Отдалённая, еле-еле слышная, плавная мелодия. На зимней крыше заброшенной двенадцатиэтажки маленькая рыжая балерина танцевала под одной ей слышимую музыку одной ей известный этюд. Где-то неровный, рваный, недожатый. Но бесконечно прекрасный в своей детской искренности. … Глотая слёзы, Мадина спустилась на первый этаж, и из темноты подвала навстречу ей вышло оно. Склизкое, покрытое чешуёй, лишь очень и очень отдалённо напоминающее человека. Распахнулся в улыбке рот с выступающими верхними клыками. Сверкнули красные глаза. Дина спрыгнула с первой ступеньки. – Можно я вам… станцую?

-Конец-