(Не)забытое

Когда в её ладонях впервые рождается звезда, Джаэль думает, что нашла своё место в этой вселенной. Созидание — их, ангелиц, величайший дар; так говорит Богиня и так подсказывает Джаэль тёплое чувство, сворачивающееся клубочком в районе груди. Что это такое, Джаэль точно не знает — во вселенной пока ещё слишком мало слов, чтобы подобрать нужное. Она могла бы сказать, что ей это подсказывает «сердце» или «душа» — Богиня по секрету нашёптывает ей, что через миллионы лет такими словами будет обозначаться место, где у людей будет храниться любовь — но потом вспоминает, что она ангелица, и ни сердца, ни души у неё нет. Джаэль не знает, но разве может обманывать свет, разливающийся внутри неё каждый раз, когда в бескрайнем небе появляется новое созвездие? И разве может она ошибаться, разве могут они все ошибаться, когда по указанию Богини отправляются создавать очередную галактику? Им не объясняют, зачем именно, конечно; но это Её план, и Она не любит делиться планами. К тому же, плохих планов у Неё не бывает. В этом Джаэль убеждается в те редкие моменты, когда ангелицам всё же приоткрывается тайна будущего вселенной — такие по пальцам пересчитать, и Джаэль помнит каждый. «Здесь», — указывает однажды Богиня на юную, безымянную ещё галактику, — «будет Земля». Именно тогда она рассказывает своим ангелицам о «людях», которые будут покорять вершины и пересекать ручьи и мечтать об исследовании космоса, хоть сами будут всё равно что звёздная пыль, крохотные и недолговечные. Джаэль не сразу понимает, почему у неё перехватывает дыхание, когда она думает об этих «людях». И никогда — почему у других ангелиц они вызывают лишь презрение. — Потому что все считают, что они будут существами более низшими, чем мы, — спокойно объясняет Азирафаэль, заплетая её золотые волосы в косу. — Ведь их способности будут… ограничены, мягко говоря. К тому же, в людях не будет светлого начала, как в нас. — Но и тёмного же не будет тоже? — упорствует Джаэль. — Значит, они смогут выбирать. Благие дела будут их выбором, а не единственным вариантом по умолчанию, разве это не достойно восхищения? — Ты несёшься впереди кометы, дорогая моя, — произносит с нежной улыбкой Азирафаэль. — Ведь мы ещё не знаем, будут ли они выбирать благо. — Но не презирать же их заранее теперь. — Тут ты права. Ну-ка, не ёрзай… Азирафаэль немного занудливая, но руки у неё золотые — Джаэль давно уже уговаривает её взяться за какие-нибудь созвездия, но пока та соглашается только косы ей заплетать. Говорит, мол, создание звёзд и всё такое — не в её компетенции (шёпотом признаётся, что боится по неопытности всё испортить). Как Азирафаэль в принципе может что-то испортить, Джаэль не представляет, но решает не давить. Ещё Азирафаэль — единственная, к кому она не боится прийти с идеей, которую многие ангелицы сочли бы глупой. Кладёт голову на её колени и долго сбивчиво рассказывает. Знает, что её не осудят. После — тихонько спрашивает у Богини, кто ещё будет жить на Земле. «Это важно», — заверяет таинственно, едва сдерживая воодушевлённый трепет. Та рассказывает, совсем немного, но рассказывает, и Джаэль тотчас же рвётся к звёздам. Должно быть, случается какое-то чудо, потому что она видит, как Азирафаэль тоже взмывает в небо. Юный Млечный Путь встречает их гостеприимным сиянием миллиардов звёзд; Азирафаэль глядит на них, Кроули — на её крылья, которые в звёздном свете как будто сияют тоже. Ангелицы прокладывают свой путь через пояса астероидов и облака звёздной пыли, расчерчивая в воображении линии для будущих созвездий. Созвездия эти выходят в итоге слегка запутанными — не то оттого, что обе половину времени смотрят вовсе не на звёзды, не то оттого, что им всё ещё немного сложно представляются медведицы или пегасы — но это ничего. У людей будут тысячи лет, чтобы рассмотреть каждое. Ещё Богиня рассказывает им о том, какие на Земле будут прекрасные сады — Она ужасно любит говорить о Земле, а Джаэль уже ужасно любит о ней слушать. И ангелица внимает каждому слову, и её воображение рисует картины цветущих садов, распускающихся лотосов и устремляющихся к небу деревьев. И после они с Азирафаэль долго смотрят на свои созвездия, переплетают пальцы и обещают друг другу, что однажды у них будет свой собственный сад. …это последнее, о чём рассказывает им Богиня. Джаэль не знает, когда именно происходит перемена. Просто Она всё реже говорит с ними, всё чаще позволяет им самим решать, где разместить новую галактику и какие звёзды стоит погасить. И почему-то все вокруг воспринимают это как Её доверие. Джаэль не понимает. Джаэль не знает, почему ангелицы так горды этим, если гордыню Богиня называла смертным грехом; не знает, почему каждая силится урвать лучший пост, лучший кусок вселенной под своё крыло, если их учили любить каждую звезду. Ей кажется, что она здесь чужая со своими идеями для созвездий. Ей кажется, здесь отчётности давно стали важнее созвездий. Богиня молчит. «Ну, у меня всё ещё есть Азирафаэль», — успокаивает себя Джаэль, пока и Азирафаэль не теряется в документации и рутинной работе. Нет, не теряется — это Джаэль её теряет, теряет и сама не сразу осознаёт. Просто однажды они встречаются и уже не находят, о чем поговорить. Это закономерно, конечно. Ничто не вечно — так, она помнит, говорила Богиня, когда ещё была с ними — и даже звёзды не вечны. Джаэль знает, что нужно уметь отпускать. И она отпускает. Прячется ото всех в глубинах космоса, проектирует галактику за галактикой и молится. Много молится и много спрашивает. Слишком много, может быть. «Что стало с Раем?» «Разве этому Ты нас учила?» «Ты говорила, что смертные грехи будут присущи людям, так откуда гордыня, жадность и зависть взялись на Небесах?» «Почему Ты молчишь?» «Неужели уже ничего нельзя изменить?» «Неужели мы безнадёжны?» «Мы теперь сами по себе?» «Ты оставила нас?» Единственный ответ она получает, разбиваясь о землю.