Живи...

С того дня уже прошло несколько дней. Мы с Нацу каждый день ходим к бабушке в больницу. И каждый день мы приносим цветы бабушке. Сегодня четверг, что означает к бабуле я пойду одна. Сегодня у Нацу важное собрание в университете, на котором он обязан присутствовать, как староста группы. Я мирно шагала по коридору к палате. В руках у меня был небольшой букет бабушкиных любимых лилий, рыжих лилий. На плечах у меня был накинут белый медицинский халат, а на ногах скрипучие бахилы. Я проходила мимо небольшого зеркала в пол. Остановившись на секунду я увидела в отражении высокую стройную блондинку с коротко подстриженными под «боб» волосами. Тёмные джинсы облегали худые ноги, а сверху была надета свободная белая рубашка с закатанными на три четверти рукавами. Лицо было гораздо бледнее, чем обычно, по крайней мере чем я помнила ранее. Щёки немного осунулись, от чего скулы оттенялись очень сильно. Я даже чем-то напоминала смертельно больного человека. Бр-р-р! — помотала я головой в разные стороны, чтобы прийти в себя, — Что за вздор?! Откуда такие плохие мысли? -спросила я самою себя, — Нормально я выгляжу. Просто схуднула из-за стресса чуток. Ничего, все постепенно придёт в норму, — наставляла я себя на позитивный путь. Отбросив в сторону дрянные мысли, я вернулась к делу из-за которого я сюда пришла. Дойдя до двери с табличкой «221» я аккуратно открыла дверь и вошла внутрь. В помещении было тихо, как в морге. Светло голубые стены комнаты одновременно успокаивали и невыносимо раздражали, что хотелось рвать и метать, а на потолке около трёх ламп, дающие хороший свет. От чего на лице бабули были видны все ярко-синие венозные вены-паутинки. Небольшая кровать застеленная белыми покрывалами, а рядом пару мониторов, показывающих состояние пациента. Я подошла к постели, по дороге прихватив с собой стул, присела напротив бабушки и поставила лили в ближайшую вазу с растениями. Я посмотрела на чуть бледное лицо такого родного и близкого человека, взяла её за руку и начала аккуратно поглаживать её ладонь своим большим пальцем, как когда-то, бабуля делала мне так, если я не могла подолгу заснуть ночью. Я смотрела на неё, такую неподвижную омертвевшую, а в глазах стояли слезы. Я совершенно не понимала почему, но и особого значения этому не придавала. Мне так много всего хотелось ей рассказать, но я боялась ляпнуть лишнего, а потом жалеть о содеянном. Поэтому я молчала. Мне казалась она телепатически все поймет и услышит мой зов. Сердце истошно ныло и просило о пощаде. «Я устала быть сильной, бабушка.» После этой мысли я упала лицом на кровать бабушки, все также держа её за руку. Я просто плакала в белоснежную простыню, и сама того не замечая заснула. Проспав неизвестно сколько времени, я проснулась от жуткого компьютерного писка. В тоже время в палату начали вбегать медсестры и врачи. Они все одной толпой начали что-то манипулировать над бабушкой, но я не видела. Я отошла в сторону чтобы не мешать, тогда ко мне подошли и вкололи успокоительное на случай еще одно нервного срыва. Дальше все было каким-то туманным и смазанным. Помню бабушке делали непрямой массаж сердца, но это не помогало. Тогда привезли дефибриллятор и постепенно увеличивая электрический разряд, врачи начали заводить ей сердце. В голове была полная каша из всего происходящего. Последним воспоминанием были слова одного из врачей. Он посмотрел на часы на руке и сказал: — Время смерти 19:21.

***

Было тихо. Ну, или почти тихо. Мы с братом стояли рядом с друг другом. Одной своей рукой, Нацу приобнимал меня за хрупкие плечи и немного прижимал к себе От этого у меня возникало ощущение, что он до сих пор не пришёл в себя, потому и держался за меня, как за последнее сокровище Юнеско. Он боялся потерять все, и боится по сей день. Вокруг могилы было много людей, по большей степени которых я не помнила или не видела раньше. Все вторили, что соболезнуют нашей утрате. Говорили «Бедные дети!». В такие слова сложно не не поверить, тем более в такое время. Все нас жалели и пытались помочь нам словами, но мы не психически больные, чтобы нас словами и разговорами лечить. Вроде взрослые люди, а поступают, как малые дети. Ей, богу! Близких нам людей в этой толпе не было. Все были соседями, дальними родственниками и забытыми знакомыми. Раз все эти люди сейчас здесь, то у меня рождается вопрос, где они были раньше? Раньше, когда нам нужна была моральная поддержка, а не сейчас, когда тело бабушки пусто и забито химическим гелием и закрыто в деревянном ящике? — Стоп, Люси! Приди в себя и просто будь надежной опорой, — подумала я про себя, — Будь спокойна и покорна. Будь скромна и учтива. Будь такой, какой тебя хотят видеть, — пробормотала я про себя эти слова, словно мантру, но из моих мыслей меня вывело чувство холода на месте, где была рука брата. Нацу меня отпустил, и теперь стоял прямо передо мной. Он смотрел на меня хмурыми серыми глазами и молча вытирал мне слезы с щек ребром своего большого пальца. Оказывается я все это время ревела. — Люси, с тобой все хорошо? Выглядишь ты не очень, — проговорил мне брат. Его лицо было озадаченно, его явно что-то беспокоило, — Если ты устала, то тебе следует пойти домой. А не стоять здесь. Тем более, скоро должен пойти дождь. — Нет, нет, Нацу. Все хорошо. Я просто задумалась, — сразу же нашла отговорку я, хотя если честно, то мне и правда было нехорошо последнее время, — Но на счет дождя я думаю ты прав. Следует пойти домой, пока не поздно. — Хорошо, тогда пойдем, — тут же ответил Хартфилий и накинул мне на плечи свой пиджак. Всю дорогу до дома мы шли молча. На небе постепенно собирались темные тучки образовавшие одно большое серое облако. Разгоняющийся ветер раскачивал кроны зеленых деревьев в разные стороны, что аж некоторые, только появившиеся листья опадали с ветвей деревьев. Мы проходили мимо старой детской площадке, на которой сами когда-то играли. И это было так давно, что кажется чем-то фальшивым и ложным, но это самое правдивое и чистое воспоминание, что у меня сейчас есть. Двенадцать лет назад. Мне тогда было шесть, а Нацу семь. Бабушка нас часто отпускала на это площадку гулять до обеда чтобы аппетит нагулять. Помню яркие красно-желтые качели и синюю горку, фиолетовый турники и разные лазелки. Пружинная качель «уточка» и карусель «вертушка». Сейчас же, все те яркие детские «аттракционы» были старыми, блёклыми и потертыми, но даже несмотря на их возраст, дети все равно с радостью играли с ними. Так у игрушек всегда была работа. И поколение за поколением росло на этой площадке. В один из таких дней мы и познакомились с Зерефом. Его семья тогда только переехала в наш район из другого города. В тот день они ждали машины, которые должны были привезти их вещи. Зереф сидел на одной из лестниц у входной двери своего дома и просто смотрел перед собой. Его черные дьявольские глаза были печальны, а лицо пугало своей грустью. Поэтому многие ребята с округи не хотели с ним играть, потому что боялись его. Нам с Нацу было его жалко и как-то проходя мимо его дома Нацу предложил: — А давай с ним подружимся? — сказал маленький взъерошенный мальчишка. — Нее, он такой пугающий, — с испуганным взглядом ответила я брату. — Ты чего, Люси. Он ведь тоже человек. И даже ничего не зная о человеке нельзя вешать на него клеймо. Тем более глянь, как ему одиноко. Мы просто обязаны с ним подружиться, — закончил свою речь Нацу, — Так что, ты должна к нему подойти и пригласить его к нам в компанию. — улыбаясь в пока еще не совсем тридцать два зуба сказал Нацу. — Я! — удивилась малышка я. — Да, ты! Ты провинилась, ты и выполняй наказание, — ответил мне Нацу и ударил меня кончиком указательного пальца по носу. Я еще раз посмотрела на Зерефа, вздохнула глубже, собрала свою решительность в кулак и подбежала к нему: — Привет. Я — Люси, а тот мальчик, — я показала на Нацу, который старался удержать равновесие проходя по бордюру, — мой брат — Нацу. Давай дружить! — предложила я совсем незнакомому мальчику и наклонив голову на бок, улыбнулась милой кошачьей улыбкой. Помню, как я училась перед зеркалом улыбаться, потому что взаправду я этого не умела. Да, и вообще, боялась. — Приятно познакомиться, — проговорил мальчик с отталкивающей и одновременно привлекающей внешностью, — Я — Зереф. — Хорошо, вот и познакомились, — ответила я и снова улыбнулась ему своей самой лучшей улыбкой, что была в моем арсенале, — А теперь пойдем играть с нами! — я взяла его за руку и повела за собой все так же продолжая улыбаться, потому что улыбалось мое сердце. После этого мы много времени проводили своей маленькой компанией. Читали вместе книги, устраивали ночевки в детской и все вместе искали привидений на чердаке. А как-то на хэллоуин мы оделись в тематические костюмы. Я была клубничным джемом, Нацу — хлебом, а Зереф — арахисовой пастой. Мы играли в войнушки, догонялки и прочие детские игры. У нас даже есть свой домик на дереве, как из голливудских фильмов.Мы вместе росли и взрослели, развивались и стремились к осуществлению своих мечт. Это время было самым лучшим. Когда мы наконец дошли до дома, то на пороге обнаружили Зерефа. Он сидел на одной из старых деревянных лестниц нашего крыльца и видимо ждал нас. Одетый в рубашку классического белого цвета с двумя первыми расстегнутыми пуговицами, свободно торчащей из темно-синих джинсах, отлично подчёркивающих его крепкий стан. Темные волосы находились в «творческом беспорядке». Он выглядел так, словно только что сошел с обложки «VOGUE»*. В такое моменты я понимала почему за ним бегали толпы девчонок. Не зная сути книги, они влюблялись в её обложку. Завидев нас в близи, Зереф встал и посмотрел на нас, с головы до ног одетых в черное я в легкое открытое платье и пиджак Нацу, а парень стоящий рядом в брючный костюм, специально купленный для выхода в свет. Он встал и пошел нам навстречу, раскрывая свои руки в разные стороны. Мы все вместе крепко обнялись. От переизбытка скрытых эмоций я заплакала прямо в плечо одному из парней. И именно в тот же момент пошел дождь. Первый майский дождь. Такой прохладный и долгожданный. Такой нужный мне сейчас.