Private Fears in Public Places

Утро пришло совершенно неожиданно. Оно ворвалось в сознание Генри вместе с теплыми лучами солнца, что ласкали и грели кожу, тихим пением птиц за приоткрытым окном, и шорохом листвы. Просыпаться не хотелось совершенно, организм делал это медленно и нехотя. Дыхание спокойное, сердце в груди билось размеренно, глазные яблоки под прикрытыми веками не двигались из-за очередного приступа кошмаров, и ничто не говорило о том, что ему стоит прервать свой сон. Это утро было тихим. Настолько, насколько может быть тихим и кот, что притаился в засаде и ждал нужного момента для нападения. Только вот спящего парня это совершенно не волновало. Все еще находясь где-то в другом месте, он нахмурился; теперь простыни и одеяло стали невыносимо теплыми. По комнате разнесся шорох, а затем облегченный вздох; до этого Генри обнимал подушку Патрика и тыкался в нее носом, вздыхая знакомый запах и позволяя ему преследовать его во сне, а теперь вещь оказалась откинута в сторону и Генри сладко потянулся, свободно раскинувшись на пустой кровати. Легкий ветерок скользил по его оголенному телу, — прошлая ночь с Патриком была довольно продуктивной, — и оставлял после себя сотни мурашек. Генри чувствовал все это так явно, будто и не спал вовсе, однако сон все еще нес его по своим волнам. Но в один момент ему стало… странно. Кровать прогнулась под весом чужого тела, он чувствовал, как кто-то навис над ним и смотрел на его лицо и тело совершенно голодно. Чувствовал, как чьи-то руки, столь знакомые и теплые, водили по расслабленным плечам, медленно шли ниже, к груди и талии, затем начинали оглаживать впалый живот и бедра. Волосы щекотали шею и часть лица, холодный нос ткнулся прямо под ухо Генри, опаляя своим, наоборот, горячим дыханием, и мокрый язык оставил влажный след на его шее, прямо на кадыке. Он машинально сглотнул. Всего на секунду, но все это прекратилось, в воздухе явно повеяло испугом, а затем поцелуи пошли ниже. Они покрывали все его тело, побывали, кажется, в самых сокровенных местах, и приносили вместе с собой невероятно приятное тепло. Тепло, которое усиливалось с каждым новым движением, тепло, которое особенно сильно давило на низ живота. Кажется, оно было вообще везде — окутывало всего Бауэрса, словно какой-то кокон, но там оно превращалось в настоящий пожар. Хрип вырвался из горла, когда его слегка приподняли для большего удобства: дорожка из поцелуев сначала побывала на каждой из ягодиц, уделяя им особое внимание и выцеловывая на них неизвестные узоры. Надо же, Генри стало почти стыдно из-за того, насколько приятно все это было, но очень скоро все это просто выветрилось из головы. Он застонал и выгнулся дугой, вцепился пальцами в черные простыни рядом с собой, слепо толкнулся бедрами навстречу удовольствию. А когда открыл глаза, все еще не совсем понимая суть происходящего, то понял, что удовольствием все это время был Патрик и его рот. Тогда всю усталость и сонливость как рукой сняло. Генри открыл рот. Закрыл. Снова открыл, не зная, как реагировать. Патрик — между прочим, с членом во рту — выгнул бровь, будто бы не понимая, в чем дело. Он определенно хотел улыбаться, как делал это в любое другое время, однако вместо этого сделал другую, но не менее приятную вещь — заглотил член полностью. — Патрик, сука, — в ту же секунду хрипло и умоляюще простонал Генри, — господи, да каких только эмоций в его голосе не было, — откидываясь обратно на подушку. — Пат… — Прости, — парень вынул его член изо рта с соответствующим пошлым звуком, но в его взгляде не было ни намека на раскаяние. Он довольно оглядел Бауэрса с ног до головы и облизнулся, мысленно радуясь произведенному эффекту. Что-то промурлыкав, так, как умел только он, потерся о член щекой, вызывая новую порцию удовольствия в теле своего парня. — Но ты выглядел так соблазнительно на этих черных простынях. Голый, красивый, любимый… доступный. Мой. Генри хотел как-нибудь возразить, например, кинуть в Патрика подушкой или пообещать придушить ею же. Но вместо этого смог только простонать что-то нечленораздельное, потому что Патрик снова взял его член в рот, на всю длину, и принялся сосать его с таким рвением, будто от этого зависела его жизнь. Он двигал головой, позволяя члену входить настолько глубоко, что любой другой мог бы задохнуться, выпускал его изо рта и откровенно дразнился; давил языком на головку и щелку, проводил им по всей длине, только тогда позволяя себе улыбнуться. Он творил что-то действительно невероятное. Каждый раз, когда Бауэрс думал, что вот-вот приблизится к концу, долгожданный пик удовольствия ускользал из рук, а Патрик продолжал держать его на самом краю. Он вертел им как хотел и позволил кончить только тогда, когда посчитал это действительно нужным. — Ублюдок, — единственное, что смог сказать Генри. Перед глазами даже потемнело от такого накала страстей. Ему казалось, будто фейерверки взорвались не только во всем теле и голове, но и где-то на улице; этот оргазм был почти осязаем. Теперь Генри чувствовал еще более усталым чем до своего пробуждения, но это была приятная усталость, что вместе со сладкой истомой тянулась по телу. Тем не менее, когда Патрик вытер рот рукой — хотя тот был абсолютно чист, потому что он выпил все до последней капли — Генри притянул его ближе к себе. Он всегда был слишком нежным после секса. Ну, настолько, насколько это вообще могло быть возможно, с его-то характером. — Я вдруг понял, что хочу получать от тебя поцелуи каждое утро, — нарушил тишину Патрик. — Только тогда я буду радоваться жизни весь день. — Так поэтому ты решил задобрить меня? — мягко улыбаясь, Генри взял его лицо в свои руки и поцеловал его; сначала в лоб, затем в нос и щеки, и только после этого — в губы, на которых все еще чувствовался солоноватый привкус. После этого голова Патрика уютно устроилась на груди Бауэрса и от него слышалось явно довольное сопение. Утро снова стало тихим.