Blade and magic: Легенда о священной войне

      Внезапно весь мир, наполненный невероятными красками, разными существами и родственными душами, сужается до одной простой мысли. Такой элементарной, что все эти хрупкие представления, строившиеся исключительно на подкорке изможденного мозга, рухнули в одно мгновение.       Это всё было просто сном.       За секунду до пробуждения перед глазами Намджуна распадается весь мир, и Юнги — последняя нить, соединявшая эти два мира, в которых он был потерян.       Глаза с трудом распахиваются, ослеплённые белым светом, и он слышит частый отрывистый писк. Реальность с первой секунды заставляет убедиться в том, что тот мир, описанный Мином, идеальный для него. Все события, которые длились месяцами, мелькают в голове, заставляя её тяжелеть и буквально проваливаться в подушку под головой. Он понимает, как быстро принял всё как должное, как искренне хотел спасти уже не только Джина, но и всех жителей Масдерна и Лигниса, как выстраивал трепетные отношения с Чонгуком и Хосоком. Но одна мысль заставляет обезвоженное тело вздрогнуть в ужасе. Даже в своём выдуманном мире он не смог сохранить жизнь Сокджина.       Намджун лежит неподвижно, смотря в белый потолок и даже не пытаясь задуматься о том, где он и сколько времени он спал. Ровно до того момента, как скрипнула дверь и послышался удивлённый женский голос: — Господин Ким? — Намджун медленно поворачивает тяжёлую голову, кивая и только сейчас замечая медицинское оборудование возле его кровати. — Как себя чувствуете? — Физически — нормально, — он не узнаёт собственный голос из-за сухости в горле и языка, который распух во рту. Несмотря на это, он не чувствует жажды или голода. Из-за морального опустошения или из-за трубок, присоединенных к нему, — непонятно. — Доктор подойдёт к Вам через полчаса, — проверяя все показатели и подставляя стакан с водой к губам, говорит медсестра и добавляет: — Пока что Вы можете увидеться с посетителем, если готовы.       Кивая и пытаясь пошевелить окаменевшими пальцами на руках и ногах, Намджун гадал, кто бы это мог быть. Впрочем, он не уверен, имеет ли это значение. — Ну здравствуй, — голос Юнги, с которым он, кажется, общался всего несколько мгновений назад, окликает его, и он видит своего друга, который никак не изменился. — Он умер, Юнги, — усмехается Намджун и вспоминает, как давно — возможно, год назад — он убеждал его изменить концовку. — Я же всё предотвратил. Неужели те заметки имели значение?       Юнги, ничем не выдавая свои эмоции, присаживается на скрипнувший стул и не отвечает несколько минут. Сообразив, о чём говорит его заметно похудевший друг с изменившимся взглядом, он отвечает: — Ты не можешь изменить мир, создателем которого не являешься, — медленно говорит Мин, надеясь, что всё правильно понял. — Каждый раз перематывая время вспять, ты будешь напарываться на тысячи концовок, о которых я думал, когда писал роман. И ни одна из них не закончится тем, что Джин выживет, потому что он был создан, чтобы умереть, — тишина, которая была призывом подумать о сказанном, вновь прервалась Юнги: — И та заметка о Чонгуке… Я даже не думал, что ты её прочтешь. Я не стал брать эту концовку за основу, полагая, что история Чонгука выйдет на передний план. — Кто на самом деле были его родители? — на полном серьёзе спрашивает Намджун, сжимая ослабший кулак и сглатывая, потому что этот юноша с горящими глазами и открытым сердцем, полным желанием жить, не должен был закончить куклой в чьих-то руках. — Он был сыном и секретным оружием замедленного действия правителей Вигрампериса, — вспоминая свои мысли по поводу персонажей, отвечает Юнги. — После разделения страны магов на Албарех и Виграмперис, когда «белые» нашли защиту под крылом Масдерна, «чёрные» затаили злобу на всю династию правителей людей. Его родители мастерски владеют огнем, а потому наложение заклинания по накоплению силы Чонгука до определённого времени было их выходом. У них не было сомнений, что его время настанет, когда он узнает всю правду, и эту правду ему расскажет именно король. Другие жертвы их не волновали. Это был их долговременный план мести, который свершился благодаря тебе, — Мин никогда не отличался деликатностью в общении, а потому рассказал всё без приукрас. — А вы с Сокджином… Ты действительно готов на всё ради него?       Намджун грустно усмехается, и это становится ответом. Мин молчит несколько минут, помогая справиться со стаканом, который не может удержать рука, а после продолжает: — Я не позволю тебе вновь возвращаться в этот проклятый мир, но, — с некоторым сомнением начинает старший, всё-таки продолжая: — возможно, встретив настоящего Сокджина, ты станешь наконец-то жить в реальности. — Настоящего? — неуверенность и надежда в его голосе выдают сомнение. — Прототипом короля стал мой знакомый из кофейни. Джин обладает выделяющейся внешностью и непомерным любопытством. Когда я продумывал сюжет и персонажей, сидя в кофейне, он проявлял большую заинтересованность в том, что я делаю. И вышло так, что его манера речи и характер подходили под то, что я хотел бы видеть в короле. Он даже был рад, когда я спросил, могу ли использовать помимо всего прочего его имя.       По мере рассказа глаза Намджуна расширялись, и они наполнялись счастьем и яркостью, которая и придавала прежнему Киму желание жить. Эти четыре недели, проведённые в коматозном состоянии из-за истощения мозга и организма в целом, Юнги был рядом с Намджуном, виня отчасти себя в произошедшем. Ему стоило сказать о настоящем Джине ещё тогда, когда Намджун умолял его «оживить» короля. Это было манией, которую Мин счёл временным помешательством.       Больше двух недель понадобилось Намджуну для частичного восстановления, в течение которых того подогревала мысль о том, что по выходе из больницы он встретит того, кого, кажется, любил всю свою жизнь. — Слушай, я хотел спросить о той пивной фее, ну, Чимине, — сидя в такси, которое везло их к Намджуну домой, Ким вновь начал разговор о книге. Юнги из-за этого, кажется, сам начал проживать частично там. — В моих представлениях он почему-то был единственным, с кем ты контактировал. Возможно, на это повлияло то, как ты его описывал? Это отличалось от описаний друг персонажей третьего плана. — А, Чимин, — Мин улыбается, смотря в окно на мелькающие дома, и тем самым интригует и без того взбудораженного Намджуна. — Он работает барменом в клубе, в который я иногда захожу. — Интересно, почему, — усмехается Джун, и в душе появляется ещё один огонёк надежды: — А… — Они оба единственные, кто существует в реальном мире, — сменяя тон на более серьёзный, отрезает повисший в воздухе вопрос Юнги.       Дальнейшая дорога прошла в полной тишине. Джун, уговоривший Мина ехать сразу в кофейню, чувствовал головокружение больше не от того, что организм по-прежнему слаб, а от того, что он сейчас увидит Джина. На подкорке сознания мелькает мысль, что он, возможно, идеализировал образ короля, и он совершенно не совпадёт с его представлениями, но он отметает эту мысль. Главное, что жив.       Прозрачная дверь неприметной кофейни кажется воротами рая, к которым сложно прикоснуться. Юнги дал Намджуну две минуты, чтобы собраться с мыслями, но после нетерпеливо толкнул его вперёд, заставляя буквально ввалиться в помещение. Тепло и запах кофе ударили в лицо, а после его совершенно ослепило. — Здравствуй, Сокджин, — тихо, но уверенно говорит Намджун парню, повернувшемуся на звон колокольчика над дверью. — Привет, мы знакомы? — улыбается Джин, и Намджун понимает, что не ошибся.       Не ошибся, когда влюбился в персонажа книги. Не ошибся, когда был готов буквально отдать жизнь за спасение Сокджина. Не ошибся, когда пошёл навстречу сумрачному образу короля.       Потому что он точно такой же, как и в его голове. Он лучше. Он улыбается совершенно очаровательно, у него тёплые руки и яркие глаза, у него нет заостренных ушей, но есть мягкие волосы, в которые приятно зарываться пальцами.       Намджун не знает, что их ждёт, но он счастлив знать, что Сокджин живёт в его мире и что он жив.