Тёмно-синий галстук

      Юри просыпается в тёмной комнате и не помнит, где находится.       Он не дома. Его усталый ум не может даже представить себе дом: восемнадцать лет он жил в одном месте, а затем в трёх других за последние пять лет, и ни одно из них не возникает в сознании, когда он думает о слове «дом». Юри садится и оглядывается. Он смутно видит маленький гостиничный номер, тёмные шторы на окнах, слабо похрапывающий комок на второй кровати. Челестино.       Верно. Челестино спит в их общем номере, потому что они уехали из страны на одно из соревнований. Куда? Юри трёт глаза и думает. Россия, верно? Сочи.       Финал Гран-При.       Затем всё прорывается сквозь тонкую мембрану, которую сон соткал из его воспоминаний. Финал Гран-При, где Юри провалился с таким треском, что от первого места его отделяло больше ста очков. Сочи, где годы откладывания поездок к семье, наконец, аукнулись душераздирающим образом. Россия, где скорбь и ментальная слабость Юри так подкосили его, что он унизился перед единственным в мире человеком, на которого хотел произвести впечатление. Виктор Никифоров устроил ещё одно зрелищное представление, и Юри начал соревнование, полный надежд, полный решимости показать Виктору, что он достойный соперник. И затем…       Юри закрывает лицо руками. Там, где должен быть живот, — болезненная пустота, а в голове — ноющий огонь. Кончики пальцев касаются чего-то гладкого, вокруг лба Юри туго натянута полоска ткани. Галстук.       Он непонимающе моргает. У Пхичита есть несколько фотографий мертвецки пьяного Юри с повязанным вокруг головы галстуком, и каждый раз один и тот же галстук, потому что у Юри он всего один. Галстук Юри светло-голубой из колючего полиэстера. Галстук в его руках тёмно-синий и шёлковый, и когда он поднимает его, чтобы рассмотреть поближе, то чувствует отчётливый запах шампанского.       Шампанское.       Юри застывает.       — О нет, — говорит он вслух. — О нет. О нет.       ***       Виктор просыпается от звонка телефона и самого счастливого похмелья в жизни.       Он берет трубку гостиничного телефона: будильник на восемь утра. Виктор три дня назад попросил персонал его разбудить, чтобы иметь достаточно времени для подготовки к полуденному вылету. Он ненавидит себя трёхдневной давности. Виктор трёхдневной давности должен был волшебным образом догадаться, что в ночь перед вылетом будет бодрствовать до четырёх утра, будет лежать в постели, положив телефон на грудь, и следить за десятилетней карьерой Юри Кацуки, воспроизводимой через зернистые видео на YouTube.       Запись неполная. Большинство выступлений Юри с перехода во взрослую категорию есть онлайн, но юниорских — кот наплакал. Нашлось всего одно видео с Юри, катающимся на коньках до юниорских лет: с каких-то региональных японских соревнований. И на нём Юри крошечный и серьезный, и такой до боли решительный, что Виктору пришлось приостановить видео и натянуть одеяло на лицо, чтобы успокоиться. Юри был таким милым. Он был таким, таким, таким...       Виктор бросает телефонную трубку на рычаг, и громкий лязг отдается болью в голове. Если у него голова так раскалывается от нескольких бокалов шампанского, он едва ли может себе представить, что сейчас чувствует Юри. Виктор думает о том, чтобы встать, набрать воды и аспирина, пойти в душ и смыть с волос затхлый запах пота и алкоголя. Вместо этого он не делает ничего. Он берет со столика мобильник и открывает фотогалерею.       У него есть девять фотографий брейк-данса в исполнении Юри с явно разъяренным Юрием Плисецким, пять фотографий Юри, который становятся всё менее одетым, когда без усилий поднимает Криса Джакометти в танцах у шеста и две драгоценные фотографии себя с Юри посреди пасодобля. Крис послал ему последние две спустя пять минут после того, как Виктор усадил Юри в такси назад до отеля. «Я подумал, ты, наверное, захочешь их», — написал Крис преуменьшение века.       — Смотри, — сказал Виктор Юри, который сонно прижимался к боку Виктора на заднем сиденье такси. — Это мы с тобой.       Юри покосился на телефон.       — Подожди, — сказал Юри, неуклюже постукивая пальцем по своему изображению. — На мне был галстук. — Он ощупал свою шею. — Куда он делся?       В последний раз, когда Виктор помнил, что видел галстук, тот был неплотно обернут вокруг лба Юри и свисал ему на глаза. Юри стащил его и отбросил в сторону, а Виктор подумал: «Скатертью дорога». Он совсем не подходил по цвету к глазам или тону кожи Юри.       — Думаю, мы могли оставить его на банкете, — сказал Виктор. — Совершенно случайно.       — О нет, — сказал Юри, заметно расстроившись. — Мне стоит вернуться за ним? Я должен вернуться. У меня нет другого галстука.       Виктор убрал волосы со лба Юри.       — Наверное, уже слишком поздно, — солгал он. — Банкетный зал уже, наверняка, убирают, пока мы тут разговариваем.       Юри застонал. Виктор понятия не имел, почему потеря настолько заурядного галстука вызывает у него такое уныние. Может быть, он имел какое-то сентиментальное значение?       — Вот что я тебе скажу, давай примерим это.       Он быстро развязал свой галстук, накинул его вокруг шеи Юри и начал завязывать заново. Юри смотрел на руки Виктора широко распахнутыми глазами, тыча в тёмно-синюю ткань кончиком пальца.       — Всё равно этот оттенок тебе идёт больше, как мне кажется, — сказал Виктор. — Синий — это твой фирменный цвет, верно? Думаю, что каждый раз, когда я видел твои выступления, ты был в синем или чёрном.       Всё лицо Юри медленно сморщилось в подозрительной гримасе.       — Когда ты видел мои выступления?       — Вживую? — спросил Виктор. — Ну, четыре или пять раз, по крайней мере, когда мы участвовали в одних и тех же соревнованиях. И я знаю, что видел тебя на Четырёх континентах в прошлом году. В произвольной программе у тебя были длинные драпированные рукава с синим градиентом, верно? Мне понравились.       Юри уставился на него. Затем его лицо снова сморщилось, но не от подозрительности, а от горя.       — Что случилось? — встревоженно спросил Виктор.       — Я не хотел, чтобы ты меня видел, пока я не усовершенствуюсь, — сказал Юри.       — О чем ты говоришь? Ты забыл, ради каких соревнований ты находишься в России? Ты очень хорош.       — Недостаточно хорош, — сказал Юри с неожиданной горечью.       Юри, по общему признанию, накануне очень плохо катался; достаточно плохо, чтобы Виктор подумал, что он может скрывать от прессы травму. Прошло много времени с тех пор, как Виктор страдал от такого катания, ошибка за ошибкой, входя в каждый прыжок, знаешь, что после него упадёшь. Это было ужасное чувство. Но это не было похоже на то, что одно плохое выступление стёрло все предыдущие достижения Юри. Пытаясь отвлечь Юри от несчастья, Виктор затянул узел галстука, плотно прижал к горлу Юри, может быть, немного туже, чем это было необходимо.       — Хорошо, — сказал Виктор, доставая телефон. — А ты как думаешь? Выглядит неплохо, правда?       Он включил фронтальную камеру, чтобы Юри мог сам посмотреть. Юри изучал своё изображение, поглаживая галстук.       — Это не то, к чему я привык, — сказал он. — Но кажется, мне нравится.       Затем он запустил палец в узел, снова развязал галстук, с большой осторожностью и неторопливостью завязал его вокруг лба. Виктор наблюдал за ним с нарастающим восторгом и, когда он закончил, поднял камеру. Юри изучил результат.       — Да, — сказал он. — Мне нравится.       — Мне тоже, — сказал Виктор, убирая камеру. — Оставь его себе.       — Нет, — сказал Юри, но не сделал ни малейшего движения, чтобы снять его, и когда Виктор просунул руку за спину Юри и притянул его к себе, Юри положил голову Виктору на плечо и снова задремал.       Теперь, лёжа в постели, листая назад и вперёд между двумя снимками, Виктор вспоминает вес головы Юри на своем плече и чувствует такой острый трепет, что ему приходится снова натягивать одеяло на лицо.       Он забирает телефон с собой под одеяло.       ***       Юри помнит всё.       Воспоминания о прошлой ночи проносятся в его голове, как вражеские солдаты по полю боя. Он не может остановить их, как бы сильно ни старался. Он прижимает ладони к глазам и стонет. Ему было так грустно, а потом он был так пьян, а потом он был так счастлив. Всё казалось хорошей идеей. Вызов Юрия Плисецкого на танцевальный баттл. Танцы у шеста с Крисом Джакометти. Взять в свои руки знаменитое, бесценное тело Виктора Никифорова и ответственность за их общий баланс и вес. Юри просто повезло, что он не уронил Виктора.       Юри убирает руки с глаз и смотрит на свои ладони. Двенадцать часов назад эти ладони касались Виктора Никифорова: одна на бедре, другая на челюсти. Двенадцать часов назад он обнимал Виктора Никифорова, как спасательный круг. Его кумир детства, которого он должен был впечатлить своим катанием, теперь знает Кацуки Юри как невоспитанного, распутного пьяницу, который вошёл в историю фигурного катания с худшим прокатом произвольной программы в финале Гран-При.       Он снова закрывает глаза руками. Его разум — бурлящий кошмар, настроенный на атональную песню храпа Челестино с кровати напротив. Виктор занимался своими делами, когда Юри внезапно бросил все свои неудачи и проблемы прямо в руки Виктора, и Виктор был так добр к нему. Он отвел Юри до гостиничного номера, попытался заставить почувствовать себя лучше о своём катании, даже дал ему галстук, когда Юри расстроился из-за того, что потерял свой. Виктор Никифоров каким-то образом оказался даже более удивительным, чем Юри представлял, а Юри никогда не сможет забрать первое впечатление, которое произвел.       Юри с несчастным видом встает с кровати и идёт в ванную, чтобы принять душ. Через пятнадцать минут он выходит и видит, что кровать Челестино пуста. Вероятно, он спустился вниз, чтобы позавтракать. Юри одновременно чувствует голод и тошноту, и мысль о том, чтобы спуститься вниз, в светлую столовую отеля с его громко болтающими гостями, причиняет боль. Он вытирает волосы полотенцем, убирает туалетные принадлежности в чемодан и сворачивается калачиком на кровати, ожидая смерти или вылета самолета домой, смотря что случится раньше.       Челестино возвращается через несколько минут с двумя чашками кофе и неоправданно весёлым выражением лица.       — Доброе утро, — говорит он. — Как себя чувствуешь?       Юри стонет в позе эмбриона.       — Ох. — Челестино ставит кофе на тумбочку рядом с Юри. — Что ты помнишь о прошлой ночи?       — Всё, — говорит Юри, опускаясь в свои колени. — Всё.       Челестино сочувственно хлопает его по спине.       — Извини. Тебе было тяжело. Я должен был держаться к тебе поближе, по меньшей мере, половину вечера.       — Нет, — мрачно отвечает Юри. — Я взрослый. Мои глупые ошибки — это моя ответственность. — Он берет тёмно-синий галстук, лежащий на кровати, и протягивает его Челестино. — Я взял у Виктора галстук.       — Да, я спросил его об этом, когда он привёл тебя. Он сказал, что отдал его тебе.       — Потому что у меня был пьяный припадок из-за потери своего.       — Что ж, — по-доброму говорит Челестино, — если тебе не хочется оставлять галстук себе, ты всегда можешь его вернуть.       Челестино идет в ванную, чтобы принять душ, и Юри медленно разворачивается в кровати и берет с тумбочки кофе. Вернуть? Вернуть галстук означало бы найти Виктора, говорить с ним и смотреть Виктору в глаза, неуклюже пытаясь оправдать свое бесстыдное поведение. Он не уверен, что сможет пережить это унижение. Юри смотрит на галстук, потом машинально подносит его к носу. Пахнет как Виктор, под налётом шампанского. Боже, какая безумная мысль: Юри знает, как пахнет Виктор Никифоров. Запах заполнял его нос, пока он дремал на плече Виктора в такси, и если бы Юри прежде не выпил шампанского, этот запах мгновенно вскружил бы его голову. Если Юри оставит галстук, он сможет вдыхать этот запах, когда захочет, просто чтобы напомнить себе о двух часах своей жизни, когда он был абсолютно счастлив.       Только это жутко. Это так жутко. Если кто-нибудь узнает, что он хранит старую одежду Виктора Никифорова, его душа покинет тело. Нет, он должен вернуть его. Он должен вернуть его и извиниться. Они с Виктором, в самом широком смысле этого слова, ровня: они, вероятно, будут присутствовать на одних и тех же мероприятиях в какой-то момент в будущем. Если Юри не развеет недоразумения сейчас, следующее соревнование, в котором они будут участвовать, сделает его нервозным кошмаром.       Единственная проблема в том, что он не знает номер комнаты Виктора. Персонал отеля, конечно, не скажет номер Юри, ещё бы — Виктор, вероятно, самый известный человек в здании. И Юри не знает никого, кто мог бы знать об этом.       Ну, нет. Это неправда. Юри просматривает свои контакты, пока не находит «Кристофф Джакометти». Несколько лет назад Крис вырвал телефон у Юри из рук посреди соревнования и добавил свой номер. «На случай, если тебе когда-нибудь станет скучно», — многозначительно сказал он. Юри никогда не набирал его, но знает, что номер актуальный, потому что в прошлом месяце на Скейт Канада Крис снова вырвал телефон у Юри из рук и обновил контакт. «Кто-то слил мой старый номер в сеть, — вздохнул он. — Я оценил все голые фотки, которые люди посылали мне, но в конце концов устал от людей, звонящих посреди ночи».       Юри делает глоток бодрящего кофе, глотает и нажимает «Позвонить».       ***       Виктор, всё ещё под одеялами, методично переключается между приложением YouTube и страничкой, посвящённой Юри, на Википедии. Как бы он ни хотел упиться каждым выступлением Юри, ему мешает тот факт, что технически он пообещал Юри, что не сделает этого. Когда они вернулись в отель прошлой ночью, Виктор привел Юри к гостиничному номеру и обнаружил, что тренер Юри был уже там, жаловался на мигрень, и выглядел очень удивленным тем, что они пришли вдвоём. Челестино и Виктор помогли Юри снять ботинки и лечь в постель, и когда Челестино потянулся за галстуком на голове Юри, Юри оттолкнул его руку.       — Нет, мне нравится, — настаивал он. — Это галстук Виктора.       Челестино вопросительно посмотрел на Виктора.       — О, я отдал его ему, — сказал Виктор. — Он потерял свой на банкете.       — Что ж, спасибо, что привёл его. Дальше я позабочусь о нём сам.       Челестино шагнул вперед, язык его тела просил Виктора уйти. Это вызвало странный укол в сердце Виктора. До сих пор ночь была такой чудесной, а теперь она закончилась, так резко и наотрез. Завтра они с Юри сядут в разные самолеты и не увидятся до тех пор, пока не начнутся новые Мировые. Виктор не мог позволить этому моменту стать последним.       — Во сколько вы завтра уезжаете? — спросил он у Челестино. — Я хотел бы зайти попрощаться.       — Мы уезжаем в десять, — сказал Челестино.       — Виктор, — повелительно позвал Юри с кровати. — Я должен тебе кое-что сказать.       Виктор, чувствуя, что его сердце на мгновение замирает, вернулся к постели Юри. Юри протянул руки, как ребенок, просящий обнять его перед сном, и Виктор немедленно подчинился, наклонился и обнял его.       — Виктор, — сказал Юри, его дыхание было тёплым и волнующим. — Не смотри, как я катаюсь, пока я не исправлюсь.       Виктор колебался.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду смотреть только твои хорошие прокаты.       Если Юри и заметил, что фраза слегка изменилась, то не подал виду. Довольный, он откинулся на подушку, и Виктор позволил Челестино вежливо выпроводить себя за дверь.       И поэтому вместо того, чтобы смотреть всё, что Юри Кацуки сделал за последнее десятилетие, Виктор просматривал Википедию, выбирая программы, в которых Юри преуспел: те, где он получал медаль, или бил личный рекорд, или попадал первую шестерку, или… Ну, по правде говоря, определение Виктора «хорошего проката» было очень гибким. В своем коконе под одеялом Виктор решает, что в это понятие обязательно должны входить показательные выступления Юри: они существуют исключительно для развлечения аудитории и поэтому хороши по умолчанию. В процессе загрузки одного из прошлогодних NHK-Трофи появляется текстовые сообщения от Криса.       «Надеюсь, ты проснулся и выглядишь презентабельно, любовь моя».       «Симпатичный японский мальчик только что позвонил мне и спросил номер твоей комнаты».       Виктор садится так резко, что ударяется головой о выступающий край изголовья кровати. Юри ищет его. Юри ищет его. А Виктор сидит в одном нижнем белье, с гнездом на голове и огромными мешками под глазами.       Он печатает, трясущимися пальцами:       «Я СОВСЕМ НЕПРЕЗЕНТАБЕЛЬНЫЙ, КРИС»       «ТЫ ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬ ЕГО»       Он вскакивает на ноги, бежит в ванную и начинает принимать душ. Он бросает быстрый взгляд в зеркало: боже, он выглядит изможденным. Телефон звонит в руке, и он проверяет сообщение.       «Я могу выиграть тебе десять минут. Сделайте всё, что сможешь»       Десять минут! Нужно составить план. У него недостаточно времени для привычного ухода за волосами и кожей, так что придется их сократить. Он вымоет голову, даст волосам высохнуть на воздухе, пока будет наносить консилер на темные круги под глазами, а затем высушит феном и уложит, как сможет. А потом оденется. Одежда — его самый низкий приоритет. Если Юри придет пораньше, он просто откроет дверь в одном полотенце. Это не идеально, но определенно соответствует сообщению, которое он хочет передать.       ***       — Спасибо за терпение, — говорит Крис, расстегивая молнию на чемодане. — Не могу представить, куда я положил бальзам для губ, который он мне одолжил. Виктор убьет меня, если я уеду, не вернув его. Я думаю, что грамм бальзама стоит больше, чем грамм золота.       — Конечно, — говорит Юри. Он неловко переминается с ноги на ногу. Крис любезно сказал Юри номер гостиничной комнаты Виктора, а через двадцать секунд перезвонил и спросил, сможет ли Юри передать кое-что Виктору. Если бы пять лет назад кто-то сказал Юри, что однажды он добровольно войдет в гостиничный номер Криса Джакометти, один и без присмотра, у него, вероятно, случился бы сердечный приступ. Но после многих лет знакомства с ним Юри в основном привык к тому, как Крис жужжит вокруг него, как сексуально провокационная муха, пугающая, но безвредная.       — Хм, — говорит себе Крис, роясь в одежде. — Я знаю, что он где-то здесь. Юри, почему бы тебе не присесть? Я задержу тебя всего на несколько минут.       Юри садится на край кровати Криса. В его комнате только одна двуспальная кровать, в отличие от двух в номере Юри.       — В этом году ты ни с кем не делишь комнату? — спрашивает Юри.       — О, я бы так не сказал, — отвечает Крис, роясь в своей одежде. — Вчера вечером я пригласил очаровательного чешского хореографа на рандеву после банкета. Крис смотрит на Юри, задумчиво поджав губы. — Вообще-то, дорогой, не стоит садиться на кровать.       Юри не подпрыгивает на три фута в воздух только благодаря долгой жизни в индустрии, где ценится гостеприимность и вежливость. Крис убирает кучу одежды со стула, и Юри устраивается поудобнее, его лицо горит.       — На самом деле, это благодаря тебе мы с Томасом прекрасно провели время вместе. После нашего вчерашнего выступления у шеста он подошел ко мне и заговорил.       — О боже, — едва слышно говорит Юри.       — Мы с тобой должны сделать это традицией! — говорит Крис, роясь в очередном чемодане. — На каком следующем банкете мы будем вместе, Мировые? С тебя — музыка, с меня — шест.       — Я больше никогда не пойду на банкет, — пылко говорит Юри.       — Полагаю, это не обязательно должен быть банкет. Можем воткнуть шест в Замбони* и сделать это во время гала-концерта.       Крис идет в ванную и начинает греметь, роясь в туалетных принадлежностях, а Юри закрывает лицо руками. При мысли о том, что ему придется столкнуться с Виктором, у него и так сводит живот от нервов, а напоминание о том, что он разделся перед ним и танцевал на шесте, только усугубляет ситуацию.       Крис бормочет что-то себе под нос по-французски несколько минут, но когда выходит из ванной, то оказывается с пустыми руками.       — Юри, — говорит Крис с упреком, когда видит, что Юри сгорбился. — Почему у тебя такой встревоженный вид? Ты завтракаешь с Виктором, а не идешь на гильотину.       — Я с ним не завтракаю, — говорит Юри, когда Крис расстегивает молнию на чемодане, который, как был уверен Юри, он уже проверил. — Я уже говорил тебе, что должен кое-что ему вернуть.       — Хм. Если это его сердце, то не думаю, что он захочет его вернуть.       Юри слишком взволнован, чтобы понять намеки Криса.       — Его галстук, — говорит Юри, доставая из кармана аккуратно сложенную ткань. — Я оставил галстук на банкете и расстроился из-за этого, поэтому он отдал мне свой. — Волна страдания захлестывает Юри, когда он переворачивает синий шелк в руках. - Он такой милый.       — И умный. Он оставил тебе хрустальную туфельку, чтобы ты снова его нашёл. Ах!       Крис торжествующе достает из внутреннего кармана чемодана маленькую баночку бальзама для губ.       — Вот ты где, — удовлетворенно говорит он. — И это заняло у меня всего сколько, восемь минут? — Он смотрит на часы. — Девять. Идеально.       Юри может понять только около трети из того, что говорит Крис на данный момент. Он кладёт галстук обратно в один карман, а бальзам для губ — в другой.       — Ладно, — говорит он скорее себе, чем Крису. — Ладно. Я пойду.       Крис обнимает его за плечи.       — Иди не торопясь.       Юри идет к лифту и поднимается на два этажа, затем по длинному коридору до комнаты Виктора. Его сердце отчаянно бьётся в груди. С ним всё будет хорошо, пытается он убедить сам себя. Для этого не нужно тщательное планирование. Он постучит, извинится, отдаст содержимое карманов и убежит. Надеясь, что к Мировым Виктор забудет об этом.       Он стучит в дверь прежде, чем успеет отговорить себя. Он слышит шорох, шаги, а потом дверь со щелчком открывается. И когда Виктор появляется в дверях, язык Юри распухает у него во рту. Сейчас только 8:30 утра, а Виктор выглядит на миллион долларов: волосы растрепаны, кожа сияет, три верхние пуговицы рубашки небрежно расстегнуты. О боже, они небрежно расстегнуты, потому что у него нет галстука.       — Юри! — восклицает Виктор. — Какой приятный сюрприз!       Мелкая дрожь пробегает по спине Юри при звуке своего имени, срывающемуся с губ Виктора. Это прекрасно, и даже обстоятельства, при которых Юри это слышит, не могут испортить момент.       — Привет, — тихо говорит Юри. Он шарит в кармане и достает сложенный голубой шелк. — Хм, я просто хотел сказать, что мне очень жаль, что я доставил тебе столько хлопот прошлой ночью. Спасибо, что позаботился обо мне. — Он протягивает галстук Виктору. — Я хотел убедиться, что ты получишь его обратно.       Виктор смотрит на Юри.       — Что? Он тебе разонравился? — спрашивает он с улыбкой. — Я отдал его тебе.       В плане разговора, составленном взволнованным Юри перед прибытием, не рассматривался сценарий, при котором Виктор не забирает галстук обратно.       — Эм-м-м, — мычит Юри.       — О! Вообще-то, я думал об этом, и... подожди. — Виктор на секунду исчезает в своей комнате, а затем снова появляется с чем-то синим в руке. — Вот. Это карманный платок в тон.       Юри с нарастающей тревогой смотрит на синюю ткань в руке Виктора. Он даже не представлял себе сценария, в котором Виктор попытается бы дать ему что-то еще.       — Нет, не могу, — говорит Юри. — Ты очень добр, но...       — Юри, ты не можешь владеть одним без другого, — говорит Виктор совершенно разумно. — Это комплект! — Он кладет карманный платок поверх галстука в протянутую руку Юри, и Юри инстинктивно сжимает его, и теперь у него есть две вещи из одежды Виктора Никифорова. Он всё ещё пьян? Он много пил прошлой ночью — это что, массовая галлюцинация?       Виктор делает шаг вперёд в коридор. Обычно реакция Юри состояла бы в том, чтобы немедленно отпрыгнуть назад на шесть метров, но когда Виктор двигается, он приносит с собой дуновение этого аромата — его аромата, того, который всё ещё задерживается на шелковом галстуке, того, который заполнил нос Юри, когда он дремал на плече Виктора прошлой ночью. Это парализует Юри на мгновение, достаточно долгое, чтобы Виктор подошел ближе и взял лицо Юри в руки.       Теперь Юри застыл в абсолютном недоверии. Почему Виктор прикасается к его лицу? Почему Виктор так трогает его лицо, как люди в кино перед поцелуем? Он смотрит на Виктора глазами, которые, должно быть, кричат: «Что происходит?» Но Виктор не смотрит в его глаза: он смотрит прямо под ними.       — Ты пользовался консилером? — спрашивает Виктор с искренним любопытством.       Юри моргает.       — Нет?       Виктор выглядит обиженным.       — Юри, — жалуется он, проводя большим пальцем по нежной коже под правым глазом Юри. — Как ты выглядишь так хорошо наутро после попойки?       — Я... и не выгляжу.       — Выглядишь, — говорит Виктор. — Я выпил всего два бокала шампанского, и мне пришлось использовать половину тюбика консилера, чтобы справиться с темными кругами.       Он поднимает глаза, и... На самом деле, с такого крупного плана Юри видит слабую разницу в текстуре между его щеками и кожей под глазами. Юри испытывает внезапное безумное желание протянуть руку и прикоснуться к нему пальцем, желание, которое, к счастью, было остановлено Виктором, отпустившим лицо Юри и взявшим его за руку.       — Почему мы стоим здесь, в коридоре? — щебечет Виктор. — Входи, входи!       И вот так Юри оказывается в номере Виктора Никифорова. Юри оглядывается в молчаливом, изумленном благоговении. Вот чемодан Виктора, расстёгнутый и с бардаком внутри. Вот его расческа лежит на соседнем столике. Вот его зубная щетка, торчащая из чёрной сумки с туалетными принадлежностями.       — Прости за беспорядок, — говорит Виктор, хватая сумку с расческой и засовывая их в чемодан. — Я как раз одевался, когда ты постучал.       Холодный ужас охватывает Юри. Он был так сосредоточен на том, чтобы вернуть галстук и закончить эту невероятно неловкую главу своей жизни, что просто ворвался к Виктору, не задумываясь о том, что Виктор может делать.       — Прости, — говорит Юри. — Мне не следовало появляться здесь без предупреждения.       — Нет, всё в порядке! — отвечает Виктор, застегивая молнию на чемодане. — Я всё равно собирался с тобой увидеться. Ты избавил меня от прогулки.       Мозг Юри на мгновение замыкает.       — Ты собирался со мной увидеться?       — Конечно! Вчера вечером у меня не было возможности попрощаться. Твой тренер довольно быстро вывел меня из комнаты. Присаживайся.       Гостиничный номер Виктора заметно больше, чем у Юри, в нём достаточно места для квадратного обеденного стола и четырёх стульев. Юри садится за стол, всё ещё сжимая в руке галстук и карманный платок Виктора. Он не знает, что с ними делать. Положить их в карман означает, что он принимает их, что он не может сделать, но положить их на стол кажется грубым, как будто он пренебрегает подарком. Поэтому он просто неловко держит их, наблюдая, как Виктор подходит к тумбочке и берёт меню обслуживания номеров отеля.       — Ты уже позавтракал? — спрашивает Виктор.       — Нет.       — Хочешь что-нибудь заказать? Я умираю с голоду.       Юри пытается оценить состояние тошноты. Его нервозность точно не помогает.       — Я не уверен, что мой желудок сейчас думает о еде.       — Ну, может, я закажу что-нибудь, и ты посмотришь, что почувствуешь, когда завтрак принесут? Если что-то останется, уверен, Юра всё доест.       — Юра?       — Злой Юрий. Тот, которого ты перетанцевал в брейк-дансе прошлой ночью. Я уверен, что он придёт, чтобы накричать на меня в какой-то момент.       Юри предпочел бы, чтобы его не было рядом в этот момент. Прошлой ночью он получил огромное удовлетворение от победы над Юрием, но теперь, когда он трезв, всё, что он может чувствовать, это смущение от того, что дал подростку так сильно себя задеть.       — Почему он будет на тебя кричать? — спрашивает Юри.       — О, ему не нужна причина, — говорит Виктор. — Он никогда не учился быть дружелюбным, так что устроить склоку — это просто его способ быть общительным.       «Быть общительным» явно не то чувство, которое вселял Юрий загнанному в углу туалета Юри.       — Он нашёл меня после произвольной программы и наорал, — говорит Юри. — Я никогда с ним раньше не разговаривал.       Виктор выглядит удивленным.       — Что он сказал?       — Что нам не нужны два Юрия в мужском катании взрослой группы, и я должен просто уйти из спорта.       Виктор смеётся.       — Он всё время говорит мне уходить из спорта. Он может почувствовать, что ты ему немного угрожаешь.       Юри не может остановить горечь, которая заражает его голос.       — Сомневаюсь.       Виктор смотрит на него, и на секунду Юри чувствует тяжесть его любопытства. Он, наверное, хочет спросить, почему Юри так ужасно откатал произвольную программу. Но Виктор снова смотрит на меню в своих руках и берёт телефонную трубку с тумбочки.       — Итак, — говорит Виктор. — Может, начнем с мимозы**?       Юри непроизвольно морщится, и Виктор смотрит на него, ухмыляясь.       — Шучу. Может, омлет?       Кто-то на другом конце провода берет трубку, и Виктор начинает говорить по-русски. Юри наблюдает за ним с гудящей головой. Он до сих пор не может понять, как оказался в этой ситуации. Хотя Крис и говорил, что произойдет именно это, ведь так? «Ты завтракаешь с Виктором, а не идешь на гильотину».       Юри вздрагивает. В замешательстве он забыл о бальзаме для губ, всё ещё засунутом в карман. Он кладёт галстук и платок Виктора на стол и достает его. Когда Виктор заканчивается разговор и садится за стол, Юри протягивает ему бальзам.       — Я спрашивал у Криса номер твоей комнаты, — говорит он. Озвучив это вслух, он осознает, насколько самонадеянно звучит. — Он попросил меня вернуть тебе. Он сказал, что ты одолжил ему бальзам.       Виктор забирает у него маленький контейнер.       — Да, спасибо, — говорит Виктор, вглядываясь в этикетку. Юри задается вопросом, сколько разных видов бальзама для губ он носит с собой, если не может вспомнить, какой из них одалживал. Виктор откручивает крышку, опускает палец внутрь и наносит тонкий слой на губы.       — О! — он говорит почти удивленно. — Дорогущий. — Он протягивает каплю Юри. — Попробуй, это как жидкий атлас.       У русских, видимо, нет никаких понятий о косвенном поцелуе.       — Ах, не стоит, — говорит Юри с горящим лицом. — Мы скоро будем есть.       Виктор закручивает крышку и засовывает бальзам для губ в карман. Он смотрит вниз на стол, где Юри положил галстук и платок, и Юри был прав: он чувствует себя грубым, просто оставил их там, как будто они нежеланны. Юри поднимает их и решает попробовать еще раз.       — Правда, Виктор, тебе не следует отказываться от них только потому, что я был пьян и беспечен.       Виктор протягивает руку через стол, и на секунду Юри думает, что он собирается забрать свои вещи. Но Виктор просто кладёт их на руки Юри.       — Юри, — говорит Виктор, его лицо становится серьезным. — Я буду с тобой абсолютно откровенен. Твой старый галстук был уродлив.       Юри смотрит на него.       — Что?       — Я знаю, что ты был привязан к нему, но оттенок был совершенно неподходящим для твоего цвета лица. Его потеря была скрытым благословением. — Виктор откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на Юри. — Если бы я был твоим личным стилистом, я бы держал тебя в диапазоне от тёмно-синего до василькового. Всё светлее заставляет тебя выглядеть блеклым.       Юри понятия не имеет, как на это реагировать. Поэтому он говорит первое, что приходит ему в голову:       — Я не знаю, как выглядит васильковый цвет.       Виктор тут же достает телефон.       — Я тебе покажу! Он всё ещё довольно светлый, так что тебе не придётся…       Внезапно из телефона Виктора раздается шум. Оба вздрагивают от неожиданности. Это громкий, смазанный звук аплодисментов и подбадриваний толпы, а затем, необъяснимо звучат вступительные аккорды песни, которую Юри использовал для своей показательной программы в прошлом году. Виктор возится со своим телефоном, пока тот не замолкает, а затем смотрит на Юри с выражением, которое кажется почти виноватым.       — Что это было? — недоуменно спрашивает Юри.       — Эм-м. Просто видео, которое я собирался посмотреть, прежде чем ты пришёл.       Подозрение щекочет на задворках разума Юри.       — Видео чего?       Виктор на секунду сжимает губы.       — Эм-м. Твоё прошлогоднее показательное выступление?       Его лицо слегка розовеет. Юри на мгновение отвлекается: Виктор краснеет. Юри когда-нибудь видел, чтобы Виктор так краснел в интервью или на фотографиях? Он видел Виктора, раскрасневшегося от напряжения после программы, или раскрасневшегося от волнения, когда он стоял на подиуме, но за десять лет наблюдения за Виктором через объективы камеры, Юри не уверен, что он когда-либо видел этот особый оттенок розового, освещающий его лицо.       Этот румянец, наконец, вытряхивает Юри из его тревожного туннельного зрения. Тут что-то не так. Ничего не происходит так, как он представлял. Он действовал в предположении, что Виктор был добр и не хотел, чтобы Юри чувствовал себя плохо после своего неловкого поведения прошлой ночью. Но это совсем другое. Виктор продолжает предлагать ему еду, бальзам для губ, не некрасивый галстук. Виктор продолжает трогать лицо и руки Юри. Виктор собирался посмотреть одну из показательных программ Юри — не одно из заметных выступлений Юри, а под эту глупую поп-песню, на которую Пхичит в прошлом году взял Юри на слабό.       Виктор не просто приятный. Виктор проявляет к нему интерес.       Виктор ведет себя дружелюбно.       Юри не был к этому готов.       ***       Виктора нелегко смутить, но выражение недоверия на лице Юри, когда он слышит звук своего собственного показательного проката, раздающегося из телефона Виктора, вызывает у него чувство вины. Гораздо легче было растянуть определение хорошего проката, когда он был один под одеялом и должен был только оправдать его для себя. Юри подумает, что Виктор не может и десяти часов сдерживать обещание.       — Ладно, Юри, не злись. Я не нарушил своего обещания. Я правда смотрел только твои хорошие прокаты.       Выражение лица Юри меняется от недоверия к шоку.       — Сколько моих программ ты посмотрел?       Виктор задумывается.       — Десять? Двенадцать?       Цвет на самом деле стекает с лица Юри. Виктор начинает думать, что у него больше неприятностей, чем он ожидал.       — Юри, я обещаю. Я смотрел только хорошие!       Юри на мгновение замолкает.       — Как ты можешь знать, что они хорошие, прежде чем посмотрел их?       — О, это просто. Если за них получал медаль в соревновании, или если это был новый личный рекорд, или лучший в сезоне, или…       — Ты не можешь сказать, что выступление хорошо только потому, что оно лучшее в сезоне! — восклицает Юри. — Это значит, что оно было не так плохо, как все остальные! Оно всё ещё может быть плохим.       Когда Юри впервые появился у двери Виктора, он был взволнован, извинялся и был странно застенчив — вся его бравада и уверенность, казалось, покинули организм вместе с алкоголем. Но теперь часть этого озаряющего огня вернулась в него.       — Юри, ты не можешь честно говорить, что у тебя был сезон, когда даже твои лучшие результаты были плохими, — говорит Виктор.       — Мой второй год во взрослом разряде был.       — Теперь ты просто смешон, — говорит Виктор. — «Когда облака льются дождём» была твоей лучшей произвольной программой из всех, что я видел.       Юри моргает. Затем, не говоря ни слова, он опускает голову на руки, лежащие на столе.       — Юри? — зовёт немного озадаченный Виктор. Он больше не может видеть лицо Юри, только взъерошенные черные волосы. Желание протянуть руку и провести ею по волосам так сильно овладело Виктором, что он даже оторвал ее от стола, прежде чем сумел сдержаться. — Что ты…       — Почему ты смотрел мои программы? — говорит Юри сквозь рукава.       Виктор на секунду задумывается, прежде чем ответить. Он отвергает все инстинктивные ответы: «потому что ты мне нравишься», «потому что думаю, что ты милый», «потому что хочу знать о тебе всё».       — У тебя такая интересная коллекция танцевальных навыков, — говорит он наконец. — Мне стало любопытно, как ты интегрировал их в свои программы.       Юри стонет.       — Кроме того, ты сказал, что хочешь, чтобы я был твоим тренером. Мне должно быть позволено увидеть, с чем придётся работать, верно?       Юри вскидывает голову. Выражение его лица — чистая тревога.       — Я так сказал?       — Ты не помнишь? Тренерство должно было быть твоей наградой за то, что ты победил Криса в танцах у шеста. Кстати, я не думал, что ты сможешь это сделать. Прости, что сомневался в тебе.       — Не могу поверить, что я... — Юри замолкает. Он расправляет плечи и одаривает Виктора удивительно напряженным взглядом. — Мне жаль, что я сказал что-то настолько самонадеянное.       — Я никогда не задумывался о тренерстве, — задумчиво говорит Виктор. — Я всегда был немного суеверен, когда дело доходило до размышлений о том, что делать после ухода из спорта.       — Тогда мне точно не следовало этого говорить, — горячо говорит Юри.       — Думаю, сейчас самое время подумать об этом, — говорит Виктор. Он запрокидывает голову и театрально вздыхает. — Через две недели мне исполнится двадцать семь.       — Это ничего не значит! Твое катание такое же сильное, как и всегда. И «Будь рядом со мной» — одна из лучших программ, которые ты когда-либо делал.       Комплимент вызывает у Виктора неожиданную боль.       — Ты действительно так думаешь?       Юри кивает.       — Эта программа не получила того приема, который я хотел, — признается Виктор. - Некоторые называют её неаутентичной.       — Это глупо. В ней невероятная глубина чувств.       Юри говорит это с такой убежденностью, что легко поверить в его правоту. С другой стороны, посмотрев десять или двенадцать видео Юри, Виктор также подозревает, что он не совсем беспристрастный судья.       — Юри, — говорит он, слегка заговорщицки наклоняясь вперед. — Я правильно понял, что ты мой фанат?       Весь цвет, который исчез с лица Юри, внезапно возвращается в полную силу.       — Д-да, - говорит он. - Конечно.       — Я так и думал, — удовлетворенно говорит Виктор. — Я видел это по твоему катанию. Возможно, именно поэтому мне так нравится «Когда облака льются дождём» — так много, так много решений, которые ты сделал, и я бы тоже сделал. Почему ты так недоволен ей?       — Дело не в том, что я... недоволен ей, — говорит Юри. — Просто она тоже не получила того приема, который я хотел. Люди говорили, что она мне не подходит.       — Это глупо. Она передаёт твою музыкальность лучше, чем всё, что я видел. Это самая твоя программа из всех.       Юри смотрит в стол.       — Ты же меня совсем не знаешь.       — Юри! — восклицает Виктор, почти оскорбленный. — Я держал тебя полуголого на руках! Разве это ничего не значит? --Юри стонет и снова опускает голову на сложенные руки. Теперь Виктор видит только взъерошенные чёрные волосы и кончики ушей, покрасневшие от смущения. Желание взъерошить волосы Юри возвращается так сильно, что Виктор на этот раз наклоняется вперёд, чтобы сделать это, но его прерывает вежливый стук в дверь.       — О, это, должно быть, наша еда! — восклицает Виктор, вскакивая. — Не может быть, чтобы Юра стучал так тихо.       Конечно же, служащий отеля ждёт снаружи с завтраком: два омлета и фруктовый салат. Обидно простой завтрак, но самый безопасный для двух спортсменов с похмелья и с Национальными чемпионатами, грядущими через несколько недель. Юри поднимает голову с рук, чтобы посмотреть на омлет, поставленный перед ним, и его глаза мерцают.       — Ладно, я голоден, — признается он.       Виктор чувствует странную гордость, когда Юри берёт вилку, как будто сам всё приготовил, а не всего лишь поднял телефон. Они вдвоем начинают есть.       — Не могу поверить, что завтрак доставили сюда так быстро, — говорит Юри.       — Может быть, я случайно сболтнул своё имя, когда звонил, — признаётся Виктор.       Юри выглядит немного печально.       — Должно быть, приятно.       — Ты не получаешь VIP-обращение, находясь в Японии? — удивленно спрашивает Виктор.       — По правде, нет.       Это кажется неправильным. Юри был лучшим фигуристом Японии в течение, по крайней мере, двух лет.       — Ты просто скромничаешь? — спрашивает Виктор. — Юри, я отказываюсь верить, что тебя не преследуют папарацци день и ночь, а все не пытаются сфотографировать твое прекрасное лицо.       — О боже, — бормочет Юри с вилкой во рту. Он жует и неловко сглатывает. — Это не... я имею в виду, я почти никогда не бываю в Японии. Я тренируюсь в Америке, и там никто не знает, кто я.       — А-а-а, ты тренируешься в Детройте, верно?       Юри подозрительно смотрит на него.       — Да. Откуда ты это знаешь?       — Это было на твоей странице в Википедии. А потом твой родной город это... Хацу?       Это вызывает у Юри низкий смех.       — Хасетсу.       — Какой он?       Юри на мгновение задумывается.       — Тихий. Не маленький, но и не оживлённый. По крайней мере, так было, когда я был там. Я не…       На его лице появляется странное выражение, и он замолкает.       — «Ты не» что? — спрашивает Виктор.       — Я не был там давно.       По какой-то причине атмосфера в комнате неуловимо меняется. Юри смотрит на свою тарелку, его вилка свободно зажата в руке, и его внимание отвлеклось от Виктора и сосредоточилось на чём-то внутри него самого. Виктор откусывает несколько кусочков омлета, ожидая его возвращения. Когда Юри, наконец, поднимает голову, на его лице появляется беспокойство.       — С тобой все в порядке? — спрашивает Виктор.       — Нет, — говорит Юри. Возможно, он не собирался быть таким грубым, потому что на его лице появляется удивление. — Я имею в виду... я в порядке. Просто... — он выдыхает. — Последние несколько дней были плохими.       До сих пор ни один из них не поднял тему катастрофической произвольной программы Юри.       — Ну, не так уж всё и плохо, правда? — говорит Виктор немного осторожно. — Мы с тобой повеселились прошлой ночью. И твоя короткая программа прошла замечательно.       Юри снова смотрит в тарелку и ничего не говорит. Виктор мысленно пинает себя за то, что хотя бы приблизился к этой теме. Он пытается придумать, что еще сказать, чтобы спасти разговор, но он в растерянности. Наконец Юри снова поднимает голову, стиснув зубы.       — Посреди соревнований я получил плохие новости из дома. Это в некотором роде... бросает тень на всё.       О. Значит, это не сокрытая травма.       — Юри, мне так жаль. Это что-то, из-за чего тебе нужно немедленно ехать домой? Я знаю, что через несколько недель у тебя Национальные.       — Приезд домой ничего не изменит, — говорит Юри. В его голосе слышится лёгкая горечь. — Возможно, стоило раньше, но не сейчас.       Виктор не знает, что ответить. Он не хочет совать нос в чужие дела. Вернее, он хочет совать нос в чужие дела, но не должен. И он не доверяет себе, что не наткнется в разговоре на какую-нибудь мину. Поэтому он ничего не говорит, и после того, как молчание затянулось, Юри, кажется, вынужден его нарушить.       — Я не был дома почти пять лет. Отчасти потому, что путешествовать дорого, но также и потому... Я не хотел возвращаться, пока не добьюсь чего-то в своей карьере. Моя семья оказывает мне такую поддержку, и я не хотел возвращаться, пока у меня не будет доказательств, что я не тратил ее впустую.       Виктор хочет спросить, что он подразумевает под «достижением чего-то». Двухкратное чемпионство Японии не является достижением? Но просто кивает.       — Но... — Юри тяжело вздыхает. — Когда я уехал, мне пришлось оставить с семьей собаку. И он не знал, что я держусь в стороне, потому что думаю, что сначала должен что-то доказать. Он просто знал, что меня там нет. — Юри смотрит на стол. — И... меня не было слишком долго. Он умер.       От неожиданной прямоты у Виктора перехватило в груди. Может быть, это из-за того, как Юри напряженно и болезненно смотрит в стол; может быть, из-за воспоминаний о последнем посещении с Маккачином ветеринара и заполнения формы с постоянно увеличивающимся двузначным числом её возраста.       — Ох, Юри, — тихо говорит он. — Мне очень жаль.       Юри кивает. Он не поднимает глаз.       — Как... — начал было Виктор, но запнулся. Может, задавать вопросы — это плохая идея. — Как его звали?       Юри издает странный звук.       — Я боялся, что ты спросишь меня об этом, — печально говорит он. Он смотрит на Виктора, его лицо немного покраснело. — Мы называли его Викчаном.       — О, — удивленно говорит Виктор. — Ода Нобунари всегда меня так называет.       Юри кивает.       — Это, хм, привычный способ сказать Виктор. — Он лезет в карман, достает телефон и снимает блокировку. — Когда мне было двенадцать, я увидел статью, где ты рассказывал о пуделе, которого только что купил, и сказал родителям, что тоже хочу. — Он стучит по экрану. — Они не думали, что мы сможем справиться со стандартным пуделем, поэтому позволили вместо этого мне взять той-пуделя. — Красный оттенок на его лице усиливается. - И поскольку, хм, ты вдохновил меня взять его, я назвал его Виктором.       Он протягивает руку и кладет телефон на стол перед Виктором. Это фотография Юри, выглядящего совсем юным, и маленького возбужденного пуделя, который так сильно напоминает Виктору Маккачина щенком, что у него снова тянет в груди. Это не первый раз, когда кто-то говорит ему, что завёл пуделя после того, как Виктор рассказал о Маккачине, но это первый раз, когда кто-то сделал отсылку такой явной. Виктор смотрит на своего маленького тёзку, счастливо застывшего с Юри во времени, и говорит, не задумываясь:       — Хотел бы я с ним встретиться.       Юри издает странный звук икоты.       — Да, было бы неплохо.       Виктор поднимает голову. Юри не смотрит на него, но даже через его опущенный взгляд Виктор видит слезы, стоящие в его глазах. Юри снимает очки, чтобы вытереть их, и Виктора охватывает паника. О боже, он заставил Юри плакать. Не мог просто оставить его в покое и сменить тему, когда Юри начал вести себя грустно, а теперь Юри плачет, и Виктор понятия не имеет, что делать. Он никогда не знал, что делать с плачущими. Иногда во время фотографирования фанаты начинают плакать из-за встречи с ним, и он всегда колеблется между желанием притвориться, что не замечает, и попытками быть беззаботным. Интенсивность их эмоций всегда заставляет его чувствовать себя неловко.       Но Юри плачет не из-за Виктора, а из-за своей собаки. Виктор может справиться с этим. Виктор редко плачет, но когда плачет, то обычно потому, что беспокоится о Маккачине. Что бы Яков сделал в такой ситуации? Когда Виктор по-настоящему расстроен, Яков разговаривает с Виктором мягко — ну, во всяком случае, мягко по меркам Якова — и обычно пытается как-то его утешить. Он садится рядом, хлопает по спине, обнимает.       Только Юри неудобно сидит в стуле напротив Виктора, где Виктор не может до него дотянуться. С решимостью, рожденной паникой, Виктор отодвигает свой стул и встаёт. Юри удивленно смотрит на него.       — Юри, — твердо говорит Виктор. — Вставай.       Юри колеблется, явно сбитый с толку. Затем встаёт, и как только выпрямляется, Виктор подходит и крепко обнимает его.       — О, — говорит Юри в плечо Виктора, странная нотка появляется в его голосе. Затем, неожиданно, он издает дрожащий смешок. — Виктор, что ты делаешь?       — Это то, что делает мой тренер, когда я чем-то расстроен.       — Он заставляет тебя встать, чтобы обняться?       — Да, — твердо говорит Виктор. Он все еще слышит слезы в голосе Юри, но есть и сомнение, которое заставляет Виктора думать, что он где-то просчитался. Юри вообще не участвует в объятиях: он просто стоит, сложив руки по бокам, а Виктор обнимает его. О боже, неужели Виктор только что сделал всё в двадцать раз более неловким, чем было?       Затем он чувствует, как Юри немного смещается, не в сторону от Виктора, а к нему. Две неуверенные руки касаются спины Виктора, не совсем отвечая на объятия, но удерживая его на месте, не давая отойти. Теплое облегчение наполняет Виктора, когда твёрдость в Юри медленно начинает таять, пока они не становятся такими же, как вчера вечером, когда танцевали на банкете. Виктор чувствует себя виноватым от того, что обнимать Юри так хорошо, хотя обстоятельства так печальны.       — Я просто... — голос Юри тихо доносится из-за плеча Виктора. — Я чувствую, что не имею права так печалиться по этому поводу. Это я решил не возвращаться домой. Я сам решил, что моя карьера фигуриста важнее, чем быть с ним.       — Юри, ты не робот. Конечно, ты имеешь право грустить. — Он думает о Маккачине в Санкт-Петербурге, обо всех неделях, которые она проводит под присмотром незнакомого человека вместо него рядом, и сглатывает. — В спорте нам всем приходится делать трудный выбор.       Он чувствует легкое движение кивка Юри.       — И большую часть времени оно того стоит. Верно?       Юри колеблется.       — Большую часть времени, — повторяет он. — Но прямо сейчас... Такое чувство, что у меня есть не так много, чтобы дать взамен.       Вот оно снова: странное преуменьшение собственных достижений. Юри явно относится к тем спортсменам, чьи амбиции оставляют их вечно неудовлетворенными: преуменьшение своих национальных наград, потому что хочется международных, отклонение похвал старых программ, когда новые не на высоте. Он совсем не получает удовольствия от воспоминаний о победах. Единственное, что его удовлетворит — это больше стараться и больше выигрывать.       «И разве не было бы здорово увидеть, как он это делает?» — шепчет тихий голосок в глубине сознания Виктора. Посмотрев дюжину программ Юри, Виктор может увидеть все места, где Юри нуждается в поддержке: улучшенная хореография, для начала, использование его сильного опыта в танцах. И хотя прыжки — самая слабая часть его набора навыков, Юри определенно может выжать из них больше очков, если больше загрузит свои программы. После того, как вчера вечером он без усилий перетанцевал как Юрия Плисецкиого, так и Кристоффа Джакометти, Виктор уверен, что Челестино недостаточно использует значительную выносливость Юри.       Интересно думать о том, что Юри мог бы сделать с правильной программой в своем арсенале. И, честно говоря, когда Виктор в последний раз искренне был взволнован постановкой хореографии? Составление программ в этом сезоне было похоже на вырывание зубов; с каждым годом становилось всё труднее понять, что он может сделать с собой, чего он ещё не делал раньше. Но если он сделает что-то для Юри…       Со стола доносится громкое жужжание. Оба опускают взгляд: экран телефона Юри освещён текстовым сообщением. Виктор чувствует, как Юри начинает отстраняться от него, и на секунду чувствует детское желание сжать его сильнее, заставить остаться. Но он, конечно, этого не делает. Он позволяет Юри отделиться в отдельного человека и подойти к телефону.       — Это мой тренер, — говорит Юри, читая на экране. — Он просто напоминает, что в десять мы выезжаем.       — Ну... — Виктор немного встревожен. — Это не значит, что ты должен уйти прямо сейчас, не так ли? Ты даже не позавтракал!       Юри улыбается. Его глаза всё ещё немного красные, но, по крайней мере, он больше не плачет.       — Да. Я могу остаться еще ненадолго.       Так что они вдвоем садятся и возвращаются к еде. Юри водружает очки обратно на лицо, и с ними он, кажется, немного успокаивается. Он все еще более сдержан, чем накануне вечером, но не выглядит таким встревоженным, как сначала. Виктор замечает, что его галстук и карманный платок всё ещё лежат на столе рядом с локтем Юри, и решает воспользоваться возможностью, чтобы наконец показать Юри, как выглядит васильковый. Юри смотрит на изображение на телефоне Виктора.       — По сути, это тот же цвет, что и мой старый галстук, так ведь? — спрашивает он.       — Юри, — в отчаянии стонет Виктор, и его вознаграждает первый вид на то, как выглядит Юри Кацуки, когда раздражён. Это восхитительно. — Твой старый галстук был почти фиалковым. Вот, я уверен, что он на тебе на одной из этих фотографий.       Он открывает галерею фотографий с банкета прошлой ночью и выбирает одну из тех, где Юри танцует с Крисом и не одет практически ни во что, кроме галстука. Он протягивает телефон Юри. Юри смотрит на него и чуть ли не давится омлетом.       — Боже мой, есть фотографии этого кошмара? — он говорит с тревогой в голосе.       — Ох. Хм-м.       Юри протягивает руку и начинает пролистывать галерею.       — О боже, — говорит он с тревогой. — Конечно, есть фотографии. Я не могу поверить, что я... — он хватает со стола свой телефон и начинает постукивать по нему. — Никто их не слил в сеть, ведь так? — спрашивает он. — Нет, Пхичит увидел бы их, — обращается Юри скорее к самому себе, чем к Виктору. — Он бы написал мне.       Это имя звенит в ушах.       — Кто такой Пхичит? — спрашивает Виктор.       — Мой сосед. Еще один из фигуристов Челестино. У него пристрастие к социальным сетям, он был бы первым, кто узнал, что кто-то что-то опубликовал.       Виктор думает, что помнит фигуриста с таким именем с прошлогодних Четырёх континентов. Милый, весёлый, энергичный. Его желудок неожиданно дёргается. Он знает, что не должен спрашивать, но это сведет его с ума, если он этого не спросит:       — Вы встречаетесь?       — Что? — переспрашивает Юри, отрываясь от телефона. — Нет, всё не так! Он мой друг, мы просто... потому что оба катаемся у Челестино…       — Понятно, — говорит Виктор, стараясь не выдать своего облегчения. — Ну, я уверен, что ты прав, что он узнает об этом первым. Но, Юри, тебе не стоит волноваться. Все, кто был там прошлой ночью, знают, что лучше не размещать такие вещи в интернете.       — А как же Юрий Плисецкий?       Ладно, в этом был смысл.       — Юра, может, и соблазнился бы, — уступает Виктор. — Но он знает, что есть фотографии, где он проигрывает тебе на танцах. Он не станет рисковать, если люди узнают, что он пошел против тебя и проиграл.       Виктор говорит это достаточно убедительно, чтобы плечи Юри немного расслабились.       — И я, конечно, ничего не опубликую, если ты не захочешь. Но я не думаю, что есть что-то неловкое в том, что мы танцуем, так? По-моему эти фото вышли очень хорошими.       Он находит одну из фотографий их с Юри вместе и показывает её Юри. Юри наклоняется и смотрит. Его лицо смягчается.       — Не то чтобы это было неловко, — говорит он через мгновение. — Но... я так плохо катался. Не хочу, чтобы люди думали, что я легкомысленный и не воспринимаю это всерьёз.       — А, в этом есть смысл. — Виктору приходит в голову одна мысль. — Так вот почему ты не хотел фотографироваться со мной после соревнований? Полагаю, моё предложение было немного легкомысленным.       Юри краснеет.       — Это... мне очень жаль. Это было грубо с моей стороны. Я просто... — Он колеблется. - Я этого не заслужил.       Виктор действительно не понимает всех маленьких правил, которые Юри строит вокруг своего успеха.       — Ну, если ты не хочешь, чтобы я публиковал наши танцы, думаю, что заслуживаю новую фотографию с тобой. Вот, сделай селфи со мной!       На секунду Юри выглядит так, будто хочет протестовать, но когда Виктор встаёт, встаёт тоже. Виктор обнимает Юри за плечи и притягивает к себе, что ему и нужно сделать, чтобы сделать снимок. Счастливое тепло, которое наполняет его каждый раз, когда он прикасается к Юри, просто приятный бонус.       — Итак, какую фотографию ты хочешь? — спрашивает Виктор, держа телефон на расстоянии вытянутой руки. — Если ты боишься показаться легкомысленным, я могу нахмуриться и выглядеть мрачным.       Отражение Юри на экране телефона слегка улыбается.       — Нет, — отвечает он. — Просто будь самим собой.       Это более сложная просьба, чем Юри понимает, после почти двух десятилетий на глазах общественности Виктор — инстинктивный хамелеон, прекрасно приспосабливающийся к каждой ситуации, в которой оказывается. Но если Юри хочет, чтобы Виктор показал, что он действительно чувствует в этот момент, это легко, потому что Виктор чувствует счастье быть с Юри. Виктор прижимается лицом к Юри и улыбается.       Изображение получается милым, хотя улыбка Юри немного более застенчивая и робкая, чем ожидает Виктор.       — Тебе ведь тоже нужна копия? — говорит Виктор, затем, со вспышкой вдохновения: — Какой у тебя номер телефона?       Вот так Виктор получает и номер телефона Юри, и имя профиля в Instagram, который при тайном быстром просмотре разочаровывает. Юри выкладывает посты только в преддверии соревнований; его последняя фотография — это его фотография на подиуме в NHK-Трофи с сообщением «Спасибо за вашу поддержку, я направляюсь на финал Гран-При!»       — Как думаешь, ты напишешь о том, что случилось? — спрашивает Виктор. — С Викчаном?       Юри выглядит удивленным.       — Нет, — отвечает он. — Не хочу, чтобы люди думали, будто я использую случившееся как оправдание.       — Ну, я не стал бы использовать слово «оправдание». Но это было причиной, так ведь?       — Да, но... — Юри на мгновение кажется растерянным. — Люди будут жалеть меня. Это не то, чего я хочу.       — Это твой выбор, конечно. Но он был важен для тебя. Ты не должен молчать об этом.       Юри не выглядит убежденным, поэтому Виктор решает дальше не давить. Он отправляет селфи, которое сделал вместе с Юри, и когда телефон Юри жужжит доставленным сообщением, Юри смотрит на фото и улыбается так, что живот Виктора наполняется счастливым теплом. Затем, почти сразу же, телефон Юри жужжит снова, и его улыбка исчезает.       — Это снова мой тренер. Ему нужно, чтобы я вернулся и закончил собираться перед отъездом.       Настроение Виктора портится. Как только Юри выйдет за дверь, они не увидятся снова до Мировых, через почти четыре месяца. Обычно сезон соревнований проносится для Виктора в спешке тренировок и перелётов, но сейчас кажется зияющей вечностью.       — Конечно, — отвечает Виктор, стараясь говорить спокойно.       Юри засовывает телефон обратно в карман, затем смотрит на галстук и платок, всё ещё лежащие на столе. Он смотрит на Виктора.       — Ты действительно хочешь, чтобы я взял их? — спрашивает он немного безысходно.       — Да, — твердо говорит Виктор, беря галстук с платком и сжимая в руках. — Твои фанаты поблагодарят меня.       Юри засовывает подарок в карман. Как только его руки оказываются пусты, он стоит там мгновение, глядя на Виктора с нерешительностью, которую Виктор предпочёл бы интерпретировать как тоску. Виктор подходит и снова обнимает его. На этот раз Юри требуется всего несколько секунд, чтобы отреагировать: он поднимает руки и обнимает Виктора в ответ.       Странно, что что-то может чувствоваться так хорошо и в то же время выкручивать Виктору сердце.       — Хотел бы я, чтобы у нас было больше времени вместе. Но ты ведь будешь поддерживать со мной связь?       — Если... если ты этого хочешь.       — Конечно! Ты напишешь мне, когда твой самолет приземлится, чтобы я знал, что ты нормально добрался домой?       — Ладно.       Обещание немного уменьшает боль. Виктор держит Юри ещё несколько секунд, остро ощущая момент, когда продолжительность объятий вот-вот перейдёт в неловкую, и как только это происходит, не остаётся ничего, кроме как отпустить. Он наблюдает, как Юри подходит к двери, открывает её и снова оглядывается с робкой улыбкой.       — Пока.       — Пока, — отзывается Виктор. Только благодаря многолетней практике он может улыбаться, когда говорит это.       А потом Юри уходит, и Виктор остаётся один в комнате с воспоминанием о прикосновении Юри, всё ещё задержавшемся на его коже. Он запоминает это чувство. Юри ушёл, но, по крайней мере, теперь у него есть мысленный каталог его прикосновений: его руки обнимают Виктора, вес его головы на плече Виктора, его дыхание касается уха Виктора.       Этого недостаточно, но это лучше, чем ничего.       __________________       Замбони* — заливочная машина для ледовых площадок.       Мимоза** — алкогольный коктейль, представляющий собой смесь шампанского и апельсинового сока.