Моё сердце занято мной.

      Спустя несколько часов отец укладывал дочь спать, но Мэри не удавалось заснуть. Они лежат в её кровати и смотрят на медленно проплывающее в окне небо. Сказки уже рассказаны, слова закончены. После визита незнакомых мужчин в форме полиции весь вечер хранила серьёзность, не выказывая своей обычной безудержной жизнерадостности. Дверь в комнату она оставила открытой, и со страхом ждала неизбежного вопроса, который сама задавала себе ночами после смерти матери. Ответа на него она не знает до сих пор. Однако этот пугающий вопрос так и не прозвучал.       Отец подумал, что дочка заснула и, закрыв за собой дверь, он удалился к себе в спальню. Ночь стояла пугающе спокойной и тихой, не было слышно ни одного голоса на улицах, ни одного треска деревьев из-за бушующего ветра.       Но глубокой ночью, когда он уже решил, что дочь давно спит, она вдруг залезла к нему в постель и сунула в его ладонь свою холодную ручонку. — Папа? — Она знает, что он не спит. — Ты ведь не умрёшь, правда?       Он тихо рассмеялся в темноте и ответил с лаской в голосе: — Все когда-нибудь умирают. — Но ты ведь ещё долго не умрёшь? — настаивает она. — Будешь жить много-много лет, да? — Хотелось бы надеяться. — О, — осмысливая его слова, она удобнее устраивается на кровати, прижимается к отцу. — Мы живём дольше, чем собаки, да?       Он подтверждает. Она вновь о чём-то задумалась. — А где, по-твоему, теперь мама?       У него наготове много лживых объяснений, которые успокоили бы её, но сейчас он не может ей лгать. Она сама как-то сумела додуматься до такой страшной правды о смерти его любимой, любимой ими матери. Ему было больно. Больно от ощущения собственной беспомощности, больно от осознания того, что девочка так рано осталась без материнской любви и ласки, без мамы вовсе. — Не знаю, Мэри. Мне нравится думать, что все мы возрождаемся. В новом организме — не старом и не больном. А может, в птице или в дереве. Но этого никто точно не знает. — О, — с сомнением протянула она тоненьким голоском. — Даже собаки? — Почему бы нет?       Это красивая сказка, фантазия. Порой он увлекается ею, как ребёнок своими собственными выдумками. В лице маленькой незнакомки он видит экспрессивные черты Лиры… — Значит, мы найдём завтра собаку, — оживляется Мэри. — Прямо завтра же. Тогда ты перестанешь так сильно грустить, да?       Отец пытается объяснить, что не всё так просто, но она настроена решительно. — Обойдём все улицы и выясним, у каких собак есть щенята. Думаешь, мы сумеем узнать маму?       Последовал тихий вздох. Казалось бы, папа уже должен привыкнуть к её замысловатой логике. Своей убеждённостью она так живо напомнила ему мать, что Билибин едва сдерживает слёзы. — Не знаю. Спи, Мэри. Завтра тяжелый день.       Наконец отец услышал, что её дыхание выровнялось. Спящее личико дочери обращено к окну, и он видит на её мокрых ресницах отблеск мерцающих звёзд. Если бы только он мог быть уверен, ради неё. Но на свете нет ничего определённого. Колдовство, в которое столь безоговорочно верил он, в конечном итоге не спасло её. Не так всё просто, говорит он себе. Карты, свечи, благовония, заклинания — это всего лишь детский трюк, чтобы изгнать темноту. И всё же больно при мысли, что Мэри будет огорчена. Во сне её личико так спокойно и доверчиво. Он представляет их завтрашний бессмысленный поход в поисках щенка, в которого переселился дух Лиры, и внутри начинает расти возмущение. Не следовало говорить ей то, что он не способен доказать… Стараясь не разбудить дочь, Билибин осторожно соскальзывает с кровати. Голыми ногами бесшумно ступает по гладким холодным половицам. Дверь тихо скрипнула, когда тот открыл ее. Мэри пробормотала что-то во сне, но не проснулась. ***       Глянув на часы, лежащие на полке, он с удивлением замечает, что уже почти половина четвёртого утра. Должно быть, он просидел дольше, чем намеревался, ибо свеча догорает, а его конечности застыли и онемели. Но смутная тревога исчезла, и он, по непонятной причине, чувствует себя отдохнувшим и удовлетворённым.       Он забирается обратно в постель — Мэри уже оккупировала почти всю кровать, широко раскинув руки на подушках, — и сворачивается калачиком под тёплым одеялом. Его требовательная маленькая девочка будет умиротворена. Постепенно его окутывает дрёма, и на секунду кажется, будто он слышит голос Лиры, что-то шепчущей тихо совсем рядом с ним. — Пап? — девочка медленно перевернула свою голову в сторону только лёгшего рядом отца, — а мама, она счастлива сейчас? — Я уверен, что она счастлива. — Но разве ей не больно? — Мэри, если мы будем помнить нашу маму и продолжать любить её, она будет счастлива, а боль она уже давно не чувствует. — А ты любил маму? — Конечно, я любил её, без любви не появилась бы ты, — он глупо улыбнулся куда-то в темноту, вспоминая свою подростковую влюбленность с возлюбленной. — А любить — это больно? — Если ты найдёшь того самого, с которым твоё сердце будет спокойно стучать, а не бить чечетку, то нет. Любовь — это спокойное, уютное и самое прекрасное чувство. — А я когда-нибудь полюблю? — Мэри, дурочка, продолжай спать. Всему своё время. ***       После обеда тренировка была прекращена из-за начавшегося дождя, и всю вторую половину дня Мэри провела вместе с Ханджи. Они трудились не покладая рук, чтобы помочь мистеру Брайсону с его садом и растениями, которые были предназначены для продажи. Мэри уже начала готовить растения к их дальнейшей посадке, а Зое носила и подавала приборы, корзины и горшки. Готовые растения они сносят в подвал — не идеальное место для хранения, ведь света там было мало, но теплом не было обделено. В подвале хватало места и для продуктов домашнего пользования. Под ногами старые плиты, прохладные и гладкие, отшлифованные временем до дубового оттенка. На потолке — две единственные лампочки. В нижней части подвальной двери, вытесанной из необработанной сосновой древесины, вырезано отверстие для некогда жившей здесь кошки. Даже Мэри нравиться этот подвал, где воздух пропитан вековым запахом камня и вина.       После всего они задержались во дворе Брайсона — поговорили немного, потом остались для очередной чашечки фирменного зеленого чая. Брайсон признался, что на прошлой неделе он дважды ходил посмотреть на процесс тренировок Мэри и каждый раз был горд за девушку, правда после он по часу возился с ее головной болью. Зое, как только услышала это, сразу обратила все свое внимание на подругу. Ей стало боязно за здоровье Билибин, только та отмахивалась от излишних расспросов и продолжала смирно попивать расслабляющий чай. Она не хотела признавать собственной слабости перед глупой болью в голове, поэтому каждый раз не обращала на нее внимания. Никогда и никого она особо не посвящала в свои страдания, были они физические или даже моральные; она умело терпела боль, пока могла, а потом надолго могла закрыться у себя в комнате.       Брайсон сумел уговорить девушку навещать его хотя бы раза три в неделю, чтобы ситуация не становилась хуже. Билибин только успела согласиться, как Зое заявила, что сама лично проследит за посещением подруги. — Теперь, когда экспедиции были отложены на месяца два вперед, Мэри стало лучше, правда? — сказал мужчина, доливая себе в кружку горячей воды. Это была десятая, если не больше, кружка чая. — Вы правы. — Призналась девушка и покосилась на Ханджи, что испепеляла ту взглядом. — Почему ты не говорила никому? — Ханджи, разве у тебя не было такого? — прошипела Мэри, — это только головная боль, не больше. — Я бы поспорил, — вдруг проснулся Брайсон, — если будете пренебрегать своим самочувствием, то все ухудшиться. — Мэриии! — Зое прыгнула на подругу и обвела ту руками, — никаких тренировок! Запрещаю! — Ладно, Зое, командир Билибин уже не глупая, — выговорил мужчина, — теперь поговорим о клумбах, — серьезно сказал он. — Там вместо красивых цветов растут сорняки. А сам я уже не могу копать так, как раньше.       Девушки переглянулись и недовольно взглянули на мистера Брайсона. «Он нас за рабов держит?», промчалось в мыслях у обеих. Вчера мужчина принес ящик рассады из питомника и высадил ее во вскопанный грунт у одной из стен своего дома. — Посадил лаванду, первоцвет, нарциссы, — объяснил тот. — Мне больше нравятся яркие цветы, с сильным ароматом. Я даже видеть стал хуже, поэтому я приготовил также сирень, лакфиоль, ракитник, — в общем, такие растения, которые я замечу. — Он искренне улыбнулся. — Я хочу их посадить перед своим днем рождения, но сам уже не справлюсь. Зое, ты же майор, а Мэри — командир, вам не будет сложно попросить своих солдат помочь мне? — Смело с лисьей улыбкой спросил тот, на что получил неодобрительные взгляды.       Открытое окно издавало тихий скрип из-за бушующего ветра. Сегодня погода куда дождливей, чем обычно. Время было за полночь и в свою комнату вернулась Мэри — уставшая, довольная и по уши в грязи. Она успела сделать себе ванну, снять с себя грязную одежду и надеть чистую длинную кофту, пропитанную медовым ароматом. Небо было чёрным-чёрным, а гром устрашающе выл, танцуя с молниями медленный вальс.       В комнате царила тишина. На улицу сегодня Мэри так и не удалось особо попасть из-за погоды. Оставшийся день она провела в Корпусе, шатаясь из кабинета в кабинет, из тренировочного зала на кухню и обратно. Даже успела вечером побывать в кабинете Эрвина, несмотря на свою обиду. Разговор был не долгим, они успели обсудить дальнейшие планы Разведки, успехи новобранцев и увольнения, сплетни и слухи — всё как обычно. Мэри могла бы сказать, что она скучала по таким вечерам вместе со Смитом, но собственная упрямость заглушает это чувство.       Наблюдая за стекающими каплями, Билибин восседала на подоконнике, попивая недопитое вино. Вкус сладкий и дурманит разум, на душе было спокойно, а мысли были заняты изучением капель дождя. Они стекали вниз и падали на землю, а на утро будут большие лужи, ходить будет невозможно. Скорее всего, она пропустит пару тренировок, прогуливая их в своей комнате или за пределами Корпуса, но лишь бы не проводить весь день на сырой и грязной земле. «А что? — Оправдывается она перед самой собой, — я командир и могу себе это позволить!» Мэри улыбнулась своим мыслям и сделала маленький опьяняющий глоток.       Вдруг входная дверь приоткрылась, но девушка не обратила внимания, только улыбка стала ещё шире и ярче. Последовал звук закрытия двери на щелчок. Шаги казались слишком громкими, такими нужными. Мэри посмотрела в отражение в окне и увидела мужчину. Мужчину, что сейчас подошёл к ней и по-собственнически положил свою руку девушке на бедра, слегка сжимая. Его лицо приблизилось к шее Мэри и он невесомо коснулся своими губами ее кожи, вдыхая естественный, родной запах. Леви прикрыл глаза. Этого момента, казалось, они ждали целый день.       Взгляд девушки неожиданно для самой себя перешёл с отражения мужчины на неё. Какого было её удивление, когда она увидела свою довольную кошачью улыбку, свой нежный взгляд и розовые щечки. Впервые она видит себя такой счастливой. Ведь женщина становится более счастливой и красивой, когда она любима, верно? А Мэри любима.       Любима и любит в ответ. Любит так, что порой становиться тяжело дышать, а желание прикоснуться важней, чем естественная нужда в воде или еде. Рядом с ним так спокойно, так уютно и нежно. Она нашла своё место, ее место рядом с ним и ни с кем боле. Она нашла своё счастье. Она нашла свою любовь. «Папа, любить — это прекрасно». — Пошли в постель, — шепчет Леви куда-то в области шеи, щекоча и будоража сознание.       Вино даёт о себе знать моментально и девушка улыбнулась. Сделав последний глоток и опустошив бокал, она притянула лицо мужчины за подбородок к себе и поцеловала. Вино делало их поцелуй более сладким и пьянящим. Они смогли оторваться друг от друга только, когда воздуха в лёгких стало не хватать. Голодный взгляд Мэри привлёк внимание Аккермана, а руки ее уже давно покоились на его плечах. — Как давно ты сидишь здесь? — Не знаю, — она пожала плечами и пробежалась взглядом по лицу Леви, спускаясь на открытую его шею. Ухмылка накрыла губы девушки, когда она заметила поставленный ею засос. Такой красивый, ровный. Славно постаралась, — ждала тебя. — От куда ты знала, что я приду? — А почему ты не должен был прийти? — парирует девушка и нагло улыбается.       Леви лишь издал смешок и одним движением поднял Мэри за бёдра. Он бы пришёл, даже если бы был сильно занят. Ненадолго. Возможно, Билибин могла бы уже спать, но он бы всё равно пришёл.       Он даже не знает, как описать их встречу. Он помнит, что впервые встретившись с ней, ни за что бы не сказал, что это его любовь. Они долго друг к другу притирались, скованные внешними обстоятельствами, у них были какие-то вечные конфликты из-за мелочей. Ему все время казалось, что она делает всё неправильно, криво, косо. В окружающих нас бесит то, что сидит в нас самих. Другое нас не трогает. Очень много усилий и терпения ему пришлось приложить, чтобы увидеть за её хаотичными движениями танец. И полюбить её такой, какая она есть. Со всеми её резкими сменами настроения, пьяными тараканами, сумасшедшими идеями.       Его худший друг и лучший враг. Она делает его сильнее и заставляет чувствовать самым счастливым человеком на земле. Она же заставляет упасть с небес на землю и глубже. Она обожает делать сюрпризы. Она, такое чувство, никогда не перестает удивлять своей красотой. Она — это самое извращённое исполнение всех его желаний. Иногда рядом с ней, видя этот звериный блеск в её глазах, он боится своих мыслей. Он видит в них вселенную. Когда она целует, каждый раз, как первый, он чувствует её маленькие, но острые зубки, она улыбается ему. Кусая, она возвращает его в тело осознанность. Она всегда зализывает укусы. Она оставляет свои отметины-следы, хотя он много раз просил этого не делать. На самом деле, он любит смотреть на шрамы, например, вот на этот на боку. Дура толкнула его с лестницы, когда они были ещё маленькими подростками. Она — это глоток воздуха. Ей ничего не нужно от него. Не понимает, как некоторые говорят, что такие отношения выматывают или даже заставляют вскрываться в ванне. Ещё больше не понимает тех, кто позволяет себе «нагнуть или поиметь». Когда её можно просто держать крепко в руках. Даже в объятиях.       Он аккуратно кладёт девушку на кровать, сам ложиться рядом и придвигает ее к себе. Руки крепко обвивают женскую талию, а глаза не сводят взгляда с ее лица. Такая красивая. — Я устал, — лишь говорит он, а Мэри и не настаивает. Ей хватает его взгляда. Ей хватает лишь присутствия и его касаний.       Они так и пролежали вместе, смотря друг на друга и тихо перешептываясь. Когда настало время погружаться в мир Морфея, их тела были будто склеены и ни один не отпускал другого. Оба закрыли глаза и ощущали дыхание друг друга на своей коже. Девушку будто окунули в чан со сладкой, тягучей массой, которая впиталась в кожу, сердце и легкие, полностью освобождая от переживаний и тревожности, что нагло преследовали. «Моё сердце занято тобой.»