Come home

      Возвращаться домой всегда приятно.       А особенно приятно это тогда, когда глаза болят от мельтешащего снегопада, а щёки покраснели от холода, и когда знаешь, что в родных стенах тебя ждёт не менее родной человек с тёплым чаем и такими же тёплыми объятиями.       У Куникиды не получалось не улыбаться себе под нос, когда он думал о домашнем Дазае, который из полудрёмы обязательно выползет в коридор встречать его, по-кошачьи потягиваясь и сладко зевая. Вся навалившаяся за день усталость уходила на второй план, а сердце приятно трепетало от предвкушения этого уюта и спокойствия.       И всё бы ничего, но вместо привычных зевков Куникиду встретили стоны. Он замер в наполовину снятом ботинке, насторожился и прислушался — стоны повторились, но теперь было совершенно ясно, что стонали не от боли. И, появившись на пороге комнаты, Куникида убедился в этом окончательно.       Картина предстала невероятная: Дазай лежал, растянувшись во всю кровать и чуть развдвинув ноги, из одежды на нём была только рубашка Куникиды (очевидно, вынутая из стирки вчерашняя), а сам он утыкался носом в её воротник и самозабвенно дрочил, чуть постанывая и прихмыкивая.       Куникида опёрся плечом на дверной косяк и просто ждал, когда на него обратят внимание. Но ни через минуту, ни через две этого не произошло — Дазай всего лишь пару раз выстонал его имя, прикусывая покрасневшие губы и сглатывая вязкую слюну, а после вообще отвернул голову в другую сторону, как будто так и надо.       Нет, происходящее Куникиде, конечно, по-своему нравилось и даже чуть льстило, но он думал, что видеть его самого будет гораздо приятнее, чем его астральный образ. И прервать сие увлекательнейшее занятие уже не казалось слишком уж хамским…       — Сволочь, — в полный голос заявил он, складывая руки на груди и сверля взглядом вздымающуюся грудь Дазая. Тот в ответ лишь вопросительно посмотрел на него, но руку от члена не убрал — даже двигать ей по стволу не прекратил.       — О, папочка вернулся? — Дазай тихо хихикнул, показательно ёрзая на кровати. — Уж прости, пока не кончу — с места не сдвинусь, — он вновь закрыл глаза и продолжил с таким же упоением дрочить.       — Ничего другого сказать мне не хочешь? — Куникида намекал на не очень тёплый приём даже слишком открыто, и любой другой уже бы захотел сквозь землю провалиться. Но на его кровати, увы, мастурбировал не кто-то, а Дазай Осаму, потому иной реакции можно было и не ждать.       — Хм… В чёрной водолазке ты выглядишь даже слишком сексуально. Серьёзно, этот воротник просто создан для того, чтобы прятать под ним мои засосы, — Дазай улыбнулся, на секунду оставляя рубашку в покое и поднимаясь на локте. — Помочь не хочешь? Ты же знаешь, в твоих руках мне всегда кончается лучше…       Знает. И потому несмотря на всё своё возмущение подходит к кровати и оставляет на тумбочке очки, наручные часы и блокнот, пока Дазай жадно ловит взглядом каждое движение и продолжает гладить свой член. А после устраивается между его ног и ловит губами головку, заботливо направленную прямо в рот.       — Знаешь, я говорил про руки… — с придыханием мурлычет Дазай, пока по уретре скользит горячий язык.       — Если тебе не нравится, я могу встать и уйти на кухню пить чай, как я, собственно, и планировал, — но голодный взгляд кусающего губы Куникиды говорил об обратном, и Дазаю пришлось капитулировать: он раздвигает ноги шире, тем самым показывая, что Куникиду он хочет сильнее, чем выёбываться.       Одна ладонь зарывается в его волосы, ерошит их и стряхивает капли подтаявшего снега с макушки. Теперь не обязательно представлять себе развратные картины и вспоминать, как ласкали его руки и как ощущался внутри его член. Можно было просто смотреть вниз и захлёбываться слюной и стонами от того, насколько мастерски Куникида скользит кончиком языка по проступившей вене.       А сам Куникида думает в этот момент, что член Дазая на вкус всяко приятнее, чем чай — ему всегда больше по душе был кофе, и потому, наверное, его выбор пал на кареглазого шатена, чьи выходки горчили на языке ничуть не хуже. Но за сладкие стоны, раздающиеся сверху, ему можно было простить почти любую шалость.       Куникида ненадолго прерывается, поднимает взгляд и сталкивается со взглядом Дазая. И как бы невзначай скользит языком по губам так, что щёки Дазая чуть алеют, а затуманенный взгляд теряется где-то в складках на рукаве рубашки. И это всё личное настолько, что мурашки ссыпаются по позвоночнику.       Дазай срывается на вскрик, когда его член оказывается во рту и в горле полностью. Он хочет сдвинуть ноги и зажать Куникиду так, пока не кончит, но на бёдра почти до синяков давят его руки. А сам он с превеликим, кажется, удовольствием отсасывает намного лучше, чем любая Саша Грей.       Кончать ему в рот и совсем немного на кончик носа не так уж и стыдно. Стекающая по красным губам сперма очень подходит под его глаза, но скажет об этом Дазай как-нибудь попозже, когда сможет дышать, не как загнанная лошадь, а его горло не будет гудеть от стонов.       — Теперь я готов слушать о том, как прошёл твой день, — всё так же мурлычет Дазай, и из одежды на нём по-прежнему лишь чужая рубашка. Но смотрится в ней он ещё более уютно, чем в любой из своих безразмерных кофт, и Куникида согласен закрыть на его маленькое воровство глаза.       — Гораздо больше мне понравилось то, как этот день закончился, — на всё ещё красных губах Куникиды появляется улыбка, и он подманивает Дазая к себе, позволяя ему голым задом сесть к себе на колени и по-хозяйски перехватить его кружку с чаем.       Возвращаться домой всегда приятно. Но ещё приятнее это тогда, когда в твоём доме, в твоей кровати и в твоей одежде тебя ждёт твой самый любимый человек. И абсолютно не важно, как именно он это делает.