Клятва Гиппократа

— Разряд! Грудь пациента обожгли дефибрилляторы, ударяя током и пытаясь заставить остановившееся сердце вновь забиться. Но электричество не дало результатов — немолодой мужчина лежал без движения и дыхания, губы его посинели, и жизнь медленно уходила из тела. Клиническая смерть — это не всегда приговор, уверяла себя Ханджи Зоэ. Еще пара разрядов, и сердце может запуститься. Должно запуститься. Он не умрет. — Разряд! Он не должен умереть. У него нет никаких предпосылок умирать. У него были хорошие анализы, у него не такой страшный диагноз, чтобы операция закончилась летальным исходом. Подумаешь, склеротические бляшки! И операция не такая уж сложная, Ханджи такие сотню раз проводила — всего-то коронарное шунтирование, ничего особенного… Но пациент Ханджи все равно умирал. — Разряд, мать твою! — повысила она голос на молодого реаниматолога, который испуганно втянул голову в плечи и послушно выдал в тело пациента еще один заряд тока. Тот дернулся, но, увы, не потому, что ожил, а просто от удара электричеством. — Ч-черт, — выругалась Ханджи, отталкивая реаниматолога в сторону и принимаясь делать больному массаж сердца — уже просто от безысходности, чтобы не отпускать его на тот свет просто так, без борьбы. Она знала, что ее усилия ему не помогут, знала, что он обречен, видела это не только по информации на датчиках, но и по лицу с впавшими глазами и заострившимся носом. Немало таких лиц видела доктор Зоэ за время своей работы — но все равно каждый раз отчаянно сражалась за каждую жизнь. — Он уже мертв, — прошептала Нифа, расширив и без того большие глаза. — Доктор Зоэ, надо констатировать… Ханджи выпрямилась и устало вздохнула, поправив съехавшие с острого носа очки. — Время смерти — 17:19, — бесстрастным голосом проговорила она, взглянув на часы. — Извините, я… пойду. Нифа, замени меня. Нифа кивнула и принялась отключать пациента — точнее, его труп — от разнообразных датчиков. Теперь путь человека по имени Ури Райсс лежал в морг, на стол патологоанатома, а оттуда — на кладбище или в крематорий, в зависимости от того, что решат родственники. А ведь ему было всего пятьдесят… Ханджи почти бегом выскочила из операционной, на ходу срывая с лица мешающую дышать маску. В больнице, где она работала, все уже знали, насколько болезненно доктор Зоэ реагирует на смерть своих пациентов, а то, что она бегает по коридорам, и вовсе никого не удивляло — Эрвин Смит, главврач, только проводил пролетевшую мимо него Ханджи взглядом, но не остановил ее, и, хотя догадался, что произошло, утешать тоже не стал. В такие периоды Ханджи лучше было не трогать, и это тоже знали все. В противном случае утешения давали прямо противоположный эффект — когда Ханджи успокаивали, обнимали и гладили по спине, она впадала в истерику, и в результате попадала в кабинет Найла Доука — местного психотерапевта. Ханджи выбежала из здания больницы — лучшего госпиталя в городе, прекрасно оборудованного и при этом доступного для всех слоев населения — и жадно вдохнула свежий воздух, которого ей так не хватало. Опустившись на скамейку в больничном дворе, Ханджи достала из кармана халата пачку Мальборо, дрожащими руками вынула сигарету, нашарила в другом кармане зажигалку и прикурила, затягиваясь табачным дымом с той же жадностью, с которой только что вдыхала воздух. Она ненавидела терять пациентов. Никто из врачей этого не любит, но спустя столько лет практики, как у Ханджи, доктора понимают, что они не боги, и учатся адекватно воспринимать свои поражения, но она так и не научилась спокойно реагировать на смерть того, кого пыталась спасти. Как будучи зеленым интерном, рыдала, так и сейчас. Хорошо еще, что труд сообщать о смерти больного его родственникам взяла на себя добросердечная Нифа — Ханджи не могла выдерживать еще и это, не сходя с ума. Поэтому она ценила Нифу, часто покупала ей шоколадки и по возможности заменяла на ночных дежурствах. И все же, что она упустила? Почему все пошло не так? Ханджи еще раз прокрутила в голове результаты анализов, вспомнила уровень гемоглобина в крови Ури Райсса, показатели его артериального давления, результаты кардиограммы и УЗИ сердца — вроде бы ничего не давало повода отказаться от операции. И все же Ури Райсс — мертв. Умер на операционном столе под ножом хирурга — под ее, Ханджи Зоэ, ножом. И она чувствовала себя едва ли не убийцей, хотя не была виновата в его смерти. Или была?.. «Нет, так я сойду с ума, — подумала Ханджи. — Начну психовать, а Доук будет ругаться, если я попрошу у него феназепам второй раз за три месяца». Докурив сигарету в пару затяжек, доктор Зоэ потушила окурок прямо в пальцах и выбросила его в стоящую у скамейки урну, а потом направилась к машине, по пути вынимая смартфон и набирая Эрвину сообщение: «Уйду немного раньше. Все вопросы к Нифе. С меня пиво». «Ок», — ответил Смит. Он не любил многословные сообщения, и его смски стоило читать между строк; например, в нынешнем кратком «ок» Ханджи сумела прочесть следующее: «Я сожалею, и если тебе нужен отдых, то я все понимаю, и ты можешь уйти. О подробностях спрошу Нифу, а ты держись! И да, с тебя пиво». Она знала Эрвина Смита много лет, даже не с университета, а еще со школьной скамьи — они оба были отличниками, соперничали за лучшие оценки и мечтали стать врачами. И мечты обоих исполнились. Вот только Эрвину было проще — он стал терапевтом, спокойно ставил людям диагнозы и выписывал направления к другим врачам, а Ханджи… Ханджи стала кардиологом, да не простым, а кардиохирургом. Она никогда не искала легких путей. Ханджи спрятала телефон обратно в карман, благополучно забыв о том, что нужно было переодеться в обычную одежду, а не просто снять операционный костюм и набросить столь привычный белый врачебный халат. Не вспомнила она и тогда, когда завела свою субару. И тогда, когда зашла в первый приглянувшийся ей на пути бар, тоже не вспомнила, а удивленные взгляды, устремленные на нее другими посетителями, просто не заметила. На Ханджи Зоэ слишком часто смотрели, как на сумасшедшую, и она давно успела к этому привыкнуть. Она плюхнулась на высокий стул у барной стойки и, пролистав предложенное меню, сказала бармену вместо приветствия: — Двойной виски со льдом и во-от этот шоколадный десерт. В конце концов, сладкое отлично помогало при стрессе.

***

Моблит Бернер отодвинул от себя стопку тетрадей и помассировал зудящие виски. Ученики в этом году больше разочаровывали его, чем радовали. Да, тема сочинения была сложной — анализ Шекспировского «Гамлета», но во многих работах присутствовали не только лексические, но и самые банальные орфографические ошибки. Более того, у Моблита сложилось впечатление, что большая часть учеников и вовсе не читала бессмертную пьесу, и писали они сочинение, основываясь на том, что слышали об этом произведении. А двойки ставить Моблит не любил, воспринимая плохие оценки, как проигрыш больше учителя, чем ученика. Но у них же скоро годовой тест! Это важно — он пытался вдолбить в головы детей, насколько важны для них хорошие оценки, как пригодится им в жизни литература, наконец, как это увлекательно — читать, но раз за разом терпел поражение. Старшеклассники не любили книги. Они любили социальные сети, компьютерные игры и зажигательные вечеринки. Встань перед ними выбор — пойти потусоваться или прочесть книгу, и они, безусловно, выберут первое. И можно сказать, что все в молодости были такими, но Моблит даже в подростковом возрасте предпочитал чтение, а не тусовки. Ему нужен был отдых. Может, пару глотков виски — подумаешь, врач запретил! Немного всегда можно, его сердце отреагирует нормально. Моблит с рождения жил с пороком сердца, но узнал о нем как раз в возрасте своих учеников, в старшей школе, когда случайно перенервничал перед экзаменом и попал в больницу. Доктор поставил ему нерадостный диагноз, и заодно выдал еще более печальный прогноз: проживет Моблит еще лет двадцать. И все. Тогда ему было семнадцать. Сейчас — тридцать два. Время Моблита неумолимо подходило к концу, а смысла в жизни не было — ни семьи, ни любимого дела, ни даже любимой женщины. Родители умерли, старшая сестра вышла замуж и уехала во Францию, периодически присылая письма с фотографиями племянников и регулярно поздравляя с Рождеством, а заводить собственные отношения, семью и детей Моблит не хотел — он все равно обречен. Зачем ему делать свою жену вдовой, а детей — сиротами? Да и не влюблялись в него женщины. Не был Моблит Бернер особо привлекательным — самый обычный человек, ничем не выделяющийся из толпы. Моблит вздохнул, понимая, что больше не в состоянии проверять сочинения, зачеркивать ошибки красным карандашом и разочаровываться в своих учениках и в себе заодно. А вот мысль про пару глотков виски не давала ему покоя. Какая разница, сколько лет осталось жить? Он решительно встал и надел пальто — хватит с него на сегодня работы.

***

Знакомый бар рядом с домом стал Бернеру почти родным. Здесь подавали не только алкоголь, но и простую пищу, а еще — потрясающие шоколадные десерты. И обычно Моблит заказывал именно десерты, так что предвидел удивление знакомой официантки, когда он попросит у нее вместо шоколада виски. Но, когда Моблит зашел в бар, он забыл о том, зачем сюда пришел. Потому что за барной стойкой сидела очень странная женщина, которая не могла не приковать к себе его внимание. Она была одета в белый медицинский халат. Волосы ее, собранные в конский хвост на затылке, растрепались так, будто она попала под порыв ураганного ветра. Очки на остром носу съехали набок, но женщина этого не замечала — она вдохновенно говорила о чем-то с барменом, увлеченно жестикулируя. Карие глаза женщины горели маниакальным огнем. Бармен то бледнел, то зеленел, и явно хотел сбежать, но не мог уйти с рабочего места, и ему приходилось терпеть, борясь с желанием спрятаться под стойкой. Моблит, вопреки здравому смыслу, не стал садиться за один из столиков, а направился к барной стойке, садясь рядом со странной и наверняка чокнутой женщиной. Хотя находиться к ней близко могло быть и опасно — кто знает, вдруг она сбежала из дурдома, захватив халат собственноручно задушенного психиатра? Но что-то было в этой женщине… особенное. Притягательное. Она тянула к себе Бернера, как магнит тянет железные гвозди. А он железным точно не был. — Виски, пожалуйста, — попросил Моблит у бармена, и он не скрыл облегчения от того, что должен заняться чем-то и отвлечься от разговорчивой посетительницы. Взгляд же женщины теперь устремился на Моблита — и он невольно поежился. Она смотрела на него так, как орлица смотрит на дичь — вот-вот вцепится в живую плоть острым клювом и сильными когтями, разрывая на части. — Добрый вечер, — нерешительно сказал Бернер — он не мог молчать, когда на него смотрели столь пристально. — У меня сегодня умер пациент, — вместо ответного приветствия сообщила незнакомка. — А у вас какой повод напиваться? Моблит почти виновато глянул на свою порцию виски, что поставил рядом с ним бармен, и неопределенно пожал плечами. Повод у него и вправду был ничтожный — плохое настроение, только и всего. А вот слова женщины о смерти пациента объяснили многое — в частности, ее внешний вид. — Вы врач? — спросил Моблит, деликатно пропустив ее вопрос в свой адрес. — Врач, — кивнула она, печально нахохлившись и напоминая мокрую птицу. — Дерьмовый, но врач. Кардиохирург. И вот, понимаете, у него не было никакого повода! — вспыхнула она. — Гемоглобин — сто тридцать пять грамм, эритроциты — четыре целых, пять десятых, тромбоциты… Да в общем, все в норме! А он умер, а я не смогла его реанимировать… — Мне очень жаль, — тихо произнес Моблит, когда она замолкла. — Но, может, вам уже хватит? — он выразительно глянул на три пустых бокала перед женщиной, и заодно заметил блюдце со своим любимым шоколадным десертом. Десерта оставалось на донышке, но Бернер узнал его сорт по оттенку шоколада и прилипшему к краю блюдца листику мяты. — А как вас зовут? — спросил Моблит, решив, что невежливо сочувствовать человеку, не зная его имени. — Ханджи Зоэ, — сказала женщина. — А вас? — Доктор Зоэ? — удивленно переспросил Бернер. Он слышал о ней. Его нынешний лечащий врач, Рико Брженска, говорила, что Ханджи Зоэ — чертов гений, и что если есть на свете кардиолог, что может переплюнуть русского Амосова, то это она. Моблит и сам хотел бы попасть к ней на прием, но у Зоэ все было расписано буквально по минутам. — Вы меня знаете, — сказала Ханджи. Не спросила, а констатировала факт. — Знаю, что вы — вовсе не дерьмовый врач, — ответил Бернер. — Вы — светило науки! И вам не стоит так переживать, правда. Люди умирают. Врачи — не божества… Это не зависело от вас, миссис Зоэ. — Мисс, — поправила его Ханджи. — И дерьмовый врач. Это зависело от меня! Я готовила его к операции, я должна была учесть все! Может, у него что-то с почками случилось? Или с легкими? Или с печенью? Или аневризма? А как вас зовут, кстати? Она сказала это без перерыва, так что Моблит не сразу понял, что последний вопрос был вовсе не риторическим. — Моблит Бернер, — сказал он. — Очень приятно, мисс… — Ханджи, — перебила его доктор. — Просто Ханджи. — Просто Моблит, — улыбнулся он. Ханджи понравилась эта теплая улыбка. Теплая и солнечная, такая настоящая и добрая. И Моблит тоже ей понравился. У него будто на лбу было написано «хороший человек». Странно, что он заговорил с ней — обычно люди вне ее окружения Ханджи пугались. Даже пациенты иногда шарахались от блеска ее глаз и громкого голоса. — Выпьем за знакомство? — доктор Зоэ приподняла свой бокал. Моблит приподнял свой, и чокнулся им о бокал Ханджи. — За знакомство! — провозгласил он, чувствуя себя глупо, и пригубил виски, сделав всего один глоток, в то время как Ханджи осушила свой бокал залпом. — Повторим? — язык доктора Зоэ уже слегка заплетался, и она начинала пьянеть буквально на глазах. Посмотрев на нее внимательно, Моблит определил, что вряд ли Ханджи сейчас сможет стоять без посторонней помощи. — Тебе уже хватит, — снова повторил Бернер, включая особый учительский тон голоса. — Позвони кому-то, чтобы забрал тебя, — посоветовал он. — Своему парню, например… — У меня нет парня, — мотнула головой Ханджи и сочла нужным добавить, — И девушки нет. И даже кота нет. Я одна живу. И то больше живу на работе, чем в своей квартире. Но ты прав, я позвоню коротышке, — она просияла, как будто ей в голову пришла гениальная идея. — Он будет очень сильно ругаться, но заберет меня, и плевать, пусть ругается. Леви есть Леви, — Ханджи говорила так, словно Моблит был знаком с этим коротышкой Леви, но ей было простительно — она была пьяна и расстроена, в таком состоянии трудно соображать. Наверное. Моблит никогда не напивался пьяным. Ханджи облокотилась на барную стойку. — Потом позвоню, — решила она и протянула, — Мо-облит, а расскажи о себе? — Да нечего рассказывать, — замялся Бернер. — Я — филолог по образованию. Преподаю английскую литературу в старшей школе… Ничего особенного, скучная жизнь, семьи тоже нет, только работа, — зачем-то уточнил он. — Вау! — восхитилась Ханджи. — Литература! Обожаю литературу! Разную, не только английскую, но и ее тоже. А что вы сейчас проходите? — Шекспира, — вздохнул Моблит. — «Гамлета». — О-о! — снова пришла в восторг доктор Зоэ. — Я и Шекспира обожаю! Но больше всего люблю у него не «Гамлета», а «Бурю». Знаете, вот это просто за душу цепляет, — она вдохновенно продекламировала, — «Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь». Или «Сон в летнюю ночь»! Ох, это прекрасно. «Во мне ты оскорбил всех женщин — нас молят, ваше дело — умолять»… — Потрясающее знание материала, — улыбнулся Моблит. — Жаль, что у моих учеников не такое. В одном сочинении парень написал, что Офелия убила себя кинжалом, потому что увидела мертвого Гамлета, который, в свою очередь, выпил яд, думая, что Офелия умерла… Ханджи громко и звонко расхохоталась. — Дай угадаю, а тень отца Гамлета враждовала с Полонием? Ох, ну и дети пошли, — она сняла очки и вытерла выступившие слезы в уголках глаз. — В школе работать весело. Но я бы их всех поубивала, честно — если мои объяснения не понимают, я ужасно злюсь, — призналась она. — Как у тебя хватает терпения? — А у меня и не хватает, — пошутил Моблит. — Я просто хорошо прячу трупы. Ханджи снова рассмеялась — давно ее никто так не смешил. Давно она не смеялась потому, что ей было по-настоящему весело, а не нервно и надсадно, пытаясь за смехом скрыть истерику. Она смеялась — но глаза ее были печальными и отчаянными, и Моблиту доктор Зоэ вдруг показалась очень одинокой. Даже кота у нее нет… Хотя у него тоже не было домашних животных — пару лет назад завел рыбок, чтобы смотреть на них и успокаивать нервы, но из-за постоянной занятости на работе и усталости он забывал вовремя чистить аквариум, и две рыбки умерли, а остальных он отдал сердобольной соседке — У каждого врача есть свое собственное кладбище, — вдруг посерьезнела доктор Зоэ, и Бернер понял, что очень зря заговорил про трупы, разбередив чужую рану. — И мое кладбище сегодня пополнилось… А я их всех по именам помню, — горько сказала она. — У меня не так много умирает, чтобы забывать. Ты прав, врачи — не боги, но… В этот раз правда обидно. Иногда безнадежного оперируешь, просто чтобы продлить ему жизнь на пару месяцев, и он выздоравливает полностью, а иногда — вот так, когда все хорошо, а он — брык… — В жизни все бывает, — сказал Моблит, положив руку на плечо Ханджи. Она склонила голову и прижалась лбом к его плечу, да так и осталась — сначала Бернер нервничал, не понимая, что происходит, и уже жалел, что прикоснулся к ней — она была пьяна и могла подумать не о том, но спустя полминуты доктор Зоэ засопела, и до Моблита дошло, что она спит. И что теперь с ней делать? Он мог бы отвезти ее к ней домой, его машина стояла здесь, на парковке, но он не знал ее адреса. Не к себе же домой ее везти? Моблит почти запаниковал — не каждый день на твоем плече засыпает пьяное светило науки. А, точно: телефон! Моблит смущенно покраснел, запустив руку в карман халата Ханджи, но успокоил себя тем, что он делает это с благими намерениями. К счастью, на ее смартфоне не было пароля, и список контактов открылся легко, и так же легко в списке отыскалось имя «коротышка». Видимо, это и был номер того самого Леви, подумал Моблит, нажимая кнопку вызова. Подождал пару гудков, и вздрогнул, потому что из трубки не ответили по-человечески, а заорали: — Четырехглазая, какого черта?! У меня сегодня выходной! Вы-ход-ной! И мне плевать на все, что ты скажешь, но у тебя есть пять секунд — время пошло! — Извините, — робко сказал Моблит. — Вы Леви, верно? На другом конце провода замолчали так выразительно, что Бернеру стало не по себе еще больше, чем от крика. — Да, я Леви, — согласился мужской голос. — Куда опять вляпалась эта чокнутая… То есть, доктор Ханджи Зоэ? — С ней все в порядке, — сказал Моблит, придерживая спящую Ханджи за талию, чтобы она не упала с высокого стула. — Она… Хм-м… В баре. Не могли бы вы забрать ее и отвезти домой? Она говорила, что собирается вам позвонить, но… — Нажралась и отрубилась? — хмыкнул Леви. — У нее умер пациент, — вступился за Ханджи Бернер. Леви снова замолчал. На этот раз без злобы и осуждения — почему-то у него было очень красноречивое молчание. — Оу, — наконец сказал он. — Тогда понятно. Скажите адрес, пожалуйста, я сейчас приеду. Моблит назвал адрес, и Леви отключился. Ханджи висела на плече Моблита и дышала теплом ему в ухо, от чего по телу бежали мурашки — нормальная реакция любого мужчины на близость женского тела. Дыхание доктора Зоэ пахло одновременно спиртом и шоколадом, от спутанных каштановых волос исходил аромат яблочного шампуня, а халат источал резковатые запахи лекарств, и все это смешивалось в удивительно приятную симфонию ароматов. Сердце Моблита забилось чуть быстрее — то ли от выпитого алкоголя, то ли от того, что Ханджи была… красивой. И только алкоголь в его крови был виноват, что Бернер снова достал телефон доктора Зоэ, нашел в нем ее собственный номер и записал его в свой телефон. Ну… почему бы и нет? Доктор Ханджи Зоэ могла быть ему полезной, к тому же, она оказалась очень интересным человеком, приятным собеседником… и да, красивой женщиной. Даже несмотря на помятый халат и безумный вид.

***

Моблиту приходилось сидеть неподвижно в неудобной позе — не потому, что он боялся разбудить Ханджи, это было невозможно — но потому, что иначе она могла просто упасть. У Моблита затекли спина и шея, но он мужественно терпел, поддерживая Ханджи, пока в баре не появился тот самый Леви. В чем-то Ханджи была права — он действительно оказался маленького роста. Но смотрел так пронзительно, что это компенсировало рост — Моблиту стало неуютно от взгляда Леви, еще более неуютно, чем недавно от взгляда Ханджи. Ханджи смотрела, как хищная птица, а Леви — как маньяк-убийца, решающий, выпотрошить ему жертву или нарезать на кусочки прямо так. — А вы, собственно, кто? — поинтересовался Леви, подойдя к барной стойке. — Моблит Бернер, — ответил Моблит, усилием воли сдержавшись и не добавив рвущееся наружу «сэр». — Вы ее любовник? — прямо в лоб задал вопрос Леви. — Что? — удивился Бернер. — Н-нет! Мы вообще случайно встретились… Разговорились просто. — Искренне надеюсь, что вы не стащили у нее кошелек, — проговорил Леви. — У нее там все равно ничего нет, кроме жвачки. Ладно, извините, — смилостивился он. — Я не со зла. Просто эта чокнутая мне как сестра, а тут она спит на плече у мужчины… — Все нормально, — ответил Моблит. — Я понимаю. — Давайте я ее заберу, — сказал Леви, и Бернер перегрузил доктора Зоэ ему на руки. Леви перехватил ее поудобнее, кивнул Моблиту на прощание и понес Ханджи к своей машине, по дороге бурча что-то нелицеприятное и нецензурное. Моблит остался за стойкой бара один, посмотрел на экран своего телефона, где высвечивался номер доктора Зоэ, и заказал у бармена тот самый свой любимый шоколадный десерт.