Другой уровень отношений. Сеанс

Азирафель видел перед собой крылья, совершенно ясно и безо всяких дополнительных усилий, будто Кроули их вдруг материализовал. Но, разумеется, ничего подобного не случилось: войди сейчас в комнату обычный человек, он ничего не заметил бы. Может, та славная девушка, пра-пра-пра-правнучка Агнессы Псих, могла бы, если бы постаралась… Но просто так они были видны лишь Азирафелю. Два больших, смолянисто-черных, красивых крыла, напряженно расставленных в стороны. Ангел мог их рассмотреть и мог до них дотронуться, только лишь он один… И он даже не успел этого толком осознать. Потому что Кроули стало больно. Наконец стало, должно было стать, прежде, чем станет лучше – но Азирафель не мог взирать на эту боль с тем отстраненным вниманием целителя, с которым взирал сотни лет на страдания человеческие, сопереживая, но сохраняя здравомыслие. Потому что… потому что не мог. Потому что это был Кроули. И потому что Азирафель прекрасно понимал, от чего ему больно и от чего распахнулись черные крылья, которых в материальном мире не было видно. Им тоже было больно. Именно им – и было больно. В жизни ангела случались вещи, о которых он чаще всего старался не думать. Хотя вообще-то думать Азирафель очень любил и думал все время и обо всем на свете, а зачастую – не мог перестать, даже когда ему велели просто выполнять Небесные инструкции и следовать Божественному Плану. Он сразу зачем-то начинал размышлять, в чем именно заключается пресловутый План и верно ли он, а также его начальство, понимают суть инструкции. Именно размышления некогда привели к тому, что Азирафель дал пылающий меч людям, именно они привели его на авиабазу, где он немного помог людям предотвратить Апокалипсис. Но иногда случались вещи… события… когда Азирафель не мог ничего дать. И не мог ничего предотвратить. И ничего уже нельзя было изменить, потому что все уже случилось. Еще до начала времен – и навсегда. Он никогда не думал и не предполагал, что случившееся будет таким… Он верил, что Она не только Справедлива, но и Всемилостива. И верил, что Небесное воинство сражается за правое дело. И все это не было неправдой: те, кто пошел войной на Господа, не делали доброго, а делали дурное, и остановить их было благом, и наказание, отмеренное Ею, было справедливым. Но дальше… дальше было слишком. И было страшно. И совсем не хорошо. «Что падает, то нужно еще толкнуть!» – глупая фраза из глупой книжки, написанной несчастным человеком, поссорившимся с Ней едва ли не сильнее, чем Падшие, сидела в мозгу, как заноза. Они падали – а их толкали. Тех, кто не хотел принимать наказание, тех, кто чересчур боялся, тех, кто и так уже был осужден и приговорен. «И кого вы не научите летать, того научите быстрее падать!» Этого не было в Плане, этого не было в инструкции, этого не было в приговоре, вынесенном Ею. Того, что нужно толкать тех, кто ошибся и оступился, кто уже был наказан. Толкать тех, кто падает, чтобы падать им было еще больнее. Азирафель знал, что так – намного больнее. И сердце его летело вниз вместе с каждым новым Падшим, каждый раз. И он ничего не мог им дать и ничего не мог предотвратить. Чаще всего Азирафель старался об этом не думать, не вспоминать, не тревожить попусту терзание, которое невозможно утолить. И чаще всего – не мог, он был обречен размышлять обо всем, что видел, с самого своего сотворения. Такие глупые, нелепые попытки: не думай о демоне, когда видишь перед собой демона. Не думай о том, что он – самое упрямое существо, которое ты когда-либо встречал. Не думай о том, сколько раз толкали его… прежде чем он… нет, не согласился упасть, он никогда бы не согласился… иначе не был бы собой… Не думай о том, сколько раз толкали его, прежде чем он перестал сопротивляться. Прежде чем больше не смог противиться. Не думай о том, что значит его боль в физическом теле. О том, что у него болит на самом деле. Не думай. Невозможно. У Азирафеля никогда не выходило. А теперь он смотрел на эту боль, вставшую перед его глазами под движениями его же рук. Кроули был самым упрямым, а еще – самым хрупким. Так что им пришлось побить его на мелкие осколки, прежде чем он перестал сопротивляться. И это было очень больно. Азирафель смотрел, широко открытыми глазами, на то, о чем столько веков старался не думать – и своим малодушием продолжал причинять боль. Столько боли! Слишком много боли… Ангел не хотел, чтобы ее становилось больше, никогда больше. Ее должно было стать меньше, он обязан был сделать так, чтобы ее стало хоть немного меньше. Он пока еще не знал, не представлял, как именно. Но сейчас, сейчас впервые за целую вечность – он мог дать и предотвратить мог тоже. Ради одного-единственного Падшего, который дорожил им, слабым малодушным ангелом, больше собственной жизни. И которым Азирафель дорожил ничуть не меньше. Который оказался лучше, в мириады раз лучше всего Небесного воинства вместе взятого. А они толкали его… Сколько раз?.. Как больно?.. Этому не могли научить на курсах массажа, этому вовсе никто не мог научить. Никто, кроме Нее, не знал, что тут можно поделать, а Она как всегда молчала. Все, что было у Азирафеля – старое, но очень дельное врачебное правило: лечи причину, а не симптом. И еще – крылья, смолянисто-черные, такие красивые, которые были сейчас видимы ему одному, которых мог коснуться только он. И Азирафель просто взял и положил руки на черные перья, потому что не мог поступить никак иначе. И ровно этого и хотел с самого начала, и, разумеется, не мог сказать Кроули ничего из этих своих мыслей, переживаний и побуждений. Тот сбежал бы и от намека! Ангел мог сказать только: «Давай я сделаю тебе массаж», – и надеяться, что демон согласится.