Другой уровень отношений. Сеанс

Люди редко задумываются над тем, насколько буквален смысл слова «сострадание»: со-страдание, совместное страдание, разделенное с тем, к чьей боли ты склонился с сочувствием. Если ты разделишь свою боль с кем-то еще, ее станет меньше – и тебе сделается легче, непременно. Лишь бы нашелся в мире тот, кто готов забрать себе часть твоей боли, пережить ее вместе с тобой. Слишком многие и слишком часто оказываются не готовы, и от этого так много страданий в мире. Поскольку никакого иного пути у сочувствия нет, иначе оно называлось бы каким-нибудь другим словом. Люди слишком часто об этом не помнят. Азирафель помнил об этом всегда и считал, что ангелу Господнему нельзя забывать эту истину ни на минуту. Впрочем, со всей очевидностью, его мнение далеко не все разделяли. Но ему сейчас не было ни малейшего дела до этих «всех», только лишь до одного, который перестал быть ангелом уже давно, бесконечно давно. И оттого, что он перестал им быть, ему стало очень больно. Настолько нестерпимо сильно, что вынести это одному – совершенно невозможно. Кроули никогда не сказал бы об этом вслух сам, никогда не стал бы говорить об этом с Азирафелем, даже спроси тот прямо. Закрылся бы, как он всегда делал, ощетинился колким сарказмом, которого ангел так долго и так малодушно боялся и не подходил ближе. Не прикасался, не обнимал, не лез в душу, не донимал чересчур разговорами, не настаивал – совершал великое множество глупостей, за которые ему сейчас было нестерпимо стыдно. Потому что пока Азирафель не делал, Кроули страдал и всегда, бесконечно, целую вечность падал – и всегда один. Теперь ангел со всей ясностью понимал, что его демон никогда бы не согласился, ни за что на свете не отдал бы сам даже каплю своего нечеловеческого страдания другому. И особенно не отдал бы Азирафелю. Из насильного причинения добра никогда за всю историю человечества не выходило ничего хорошего, но ангел и не стал бы насильно. Точнее, не смог бы. Поэтому он и не делал ничего такого, он просто держал, когда его демон начал падать, держал и не отпускал – и все, больше ничего. И даже когда тот начал отбиваться, не отпускал все равно. «Это похоже на спасение утопающего», – сказал себе Азирафель, и эти слова его успокоили. Если бы он был человеком и не мог просто взять и вытащить другого человека из воды Божьим чудом, отпустил бы он того, кто брыкается, плещет руками и ногами, требует срочно прекратить его спасать? Нет, разумеется, не отпустил бы. Вот и сейчас тоже – не отпустил. Бедный, несчастный демон! Ему было так плохо, что он всерьез напугался, будто Азирафель может упасть вместе с ним. Но от сочувствия к тому, кто сломал ногу, твоя собственная нога не сломается. И от сострадания нельзя упасть, можно только возвыситься. Хотя ангел себя возвысившимся ни капли не ощущал, он до сих пор чувствовал себя бесконечно виноватым перед своим демоном. За то, что не был с ним раньше, за то, что тот огромную, невероятно долгую часть вечности падал один. За то, что всю эту боль Кроули приходилось выносить самому. Потому что невыраженное сочувствие не имеет смысла, оно не утешает страждущих и не врачует ран. Оно, застоявшееся, перебродившее внутри, отравляет тебя самого, как медленный яд – потому что не стало чьим-то лекарством. Кроули боялся, что Азирафелю будет слишком больно от сочувствия и он не выдержит этой боли. Но ангелу было куда хуже, куда больнее от несочувствия, смешанного с горечью многовековой вины. За то, что не приближался сам, за то, что не позволял приблизиться к себе, за каждое напоминание о Падении, которое сорвалось с его губ, когда ему хотелось сказать совсем другие слова. За то, что Азирафелю было страшно, ровно так же, как тем, кто толкал Падших вниз. У него было достаточно времени, чтобы понять, почему они так поступали – они просто боялись. В точности как он сам боялся сделать шаг к тому, кого Небеса называли врагом. Тем, совсем глупым, еще глупее Азирафеля, ангелам было страшно, что сожаление о тех, кто падает, низвергнет их вниз следом. И они толкали. «Что падает, то нужно еще толкнуть!» Невероятно нелепая, странная мысль, что сострадание может сделать тебя демоном. Так глупо! Впрочем, сам Азирафель оказался немногим умнее. Терзал их с Кроули обоих столько времени, так бесконечно долго! Но он мог все исправить теперь, прекратить этот бесконечный кошмар. И держать, держать, держать своего демона, пока тот падает, не выпускать из рук. Разделить с ним все, от начала и до конца, чтобы ему было легче падать, чтобы ему не было так больно. И Азирафель не просто мог это выдержать – сострадания в нем за это время скопилось много больше, ему не хватало выхода, и оно рвалось наружу, прямо из груди, к тому, кому было предназначено. И когда крылья Кроули угомонились, улеглись вдоль тела и скрылись от глаз, когда Азирафель снова положил ладони ему на спину и ощутил, что боль проходит, когда он понял, что все кончилось и больше ничего дурного и страшного сейчас не случится – внутри будто разжалась туго напряженная пружина. Он опустился на колени и зарыдал, обхватив своего демона за плечи, обо всей той боли, которую раньше не утешил.