Другой уровень отношений. Сеанс

Кроули подскочил с кушетки мигом и только потом вспомнил, что у него вообще-то спина болит. И она, конечно, болела – как-то ошеломляюще несильно, несмотря на резкое движение. Боль горячо пульсировала под кожей, собираясь, кажется, только уменьшаться, а не усиливаться. И Кроули прекрасно знал, в чем причина. Точнее, в ком. В одном дурном ангеле, который сейчас рыдал, вцепившись ему в плечи так, будто Кроули собирался улететь прямо в окно и больше не вернуться. Он соскользнул с кушетки на пол, в одно сложное извилистое движение – и обнял Азирафеля. Тому сейчас явно было нужнее, чтобы его обнимали, чем Кроули. Ангел надсадно всхлипнул и уткнулся лицом ему в грудь, продолжая бурно рыдать и орошая Кроули слезами. Они были горячие и мокрые, их было так странно чувствовать кожей… – Эй, ангел, ну что ты! – попытался Кроули очень невнятно его утешить, неся какую-то бесподобную чушь, непонятно к чему. – Все в порядке, я в порядке. И с тобой! И никуда уже не денусь… Куда же я от тебя денусь! Ну, посмотри на меня! Азирафель поднял на него глаза, которые от слез сделались какого-то совершенно бесподобного цвета, светлого и прозрачного, как ясное небо ранней осенью. И ничего не ответил, смотрел просто. А Кроули принялся машинально вытирать ему мокрые щеки ладонью, спохватился, выругался, сотворил платок – и продолжил вытирать уже им. – Все в порядке! Все хорошо. Теперь-то! – продолжил Кроули молоть языком, только теперь наконец и сам начиная понимать, о чем говорит. – Я с тобой, ты со мной – и никто нам не запретит. Пусть только попробуют, я на них посмотрю… На то, что от них останется. У него внутри разрасталось, похожее на огромный воздушный шар, облегчение. И вовсе не от того, что спина меньше болела. А от этого неожиданно яркого, одуряющего понимания, что они могут просто быть вместе и все. И нету ни единого правила и закона, которые могли бы им это запретить. И ангел плачет сейчас о том, что раньше так не было – с самого начала времен, еще до их начала. А Кроули пытается его утешить. И это все было каким-то странным образом правильно. – Тебе нужно лежать, – неожиданно сообщил Азирафель. – Ляг, пожалуйста, обратно на кушетку. У тебя спина, тебе сейчас нужно лежать! – Небесный идиот, – с нескрываемым умилением сказал Кроули, продолжая старательно вытирать ему слезы. – Не лягу, пока ты не успокоишься. И не объяснишь. Зачем, ангел?.. Какого дьявола тебе в голову взбрело?.. Кроули нахмурился, потому что думать об этом было куда больнее, чем болела у него сейчас спина. Совсем неприятно. Азирафель был Ее ангелом, лучшим из них, самым светлым – и не должен был ощущать ни крошки из того, что отмерено Кроули, никогда. Не должен был знать, как это бывает. Что чувствуешь, когда падаешь. Зачем он?.. Даже вот так… опосредованно. Зачем принимать на себя предназначенное лишь демону страдание? – Просто я все равно это чувствую. И какой в нем тогда прок, если ты при этом – нет?.. – ответил Азирафель с какой-то изумительной простотой и легкостью, слегка качнув головой и улыбнувшись сквозь слезы. А у Кроули в горле встал огромный такой, колючий комок – и отказывался двигаться хоть куда-то, и ни слова сказать не давал. Просто чувствует… просто! Вот это все, Бог весть сколько времени – просто чувствует. Со-чувствует. Молча. Зачем-то сочувствует… ему, Кроули! Настоящий ангел Небесный. И дурной совершенно. Кроули закусил губу, а потом осторожно взял руки Азирафеля в свои и перевернул ладонями вверх. Выглядели они так, будто Ангел очень долго ехал на них вниз по неровной наклонной поверхности. В фигуральном смысле это, в общем-то, так и было. – Ой! Я даже не заметил… – с искренним удивлением посмотрев на свои руки, изрек этот эфирный олух и уставился на Кроули, трогательно возведя брови домиком. А потом, будто спохватившись, протараторил: – Совершенно точно не хуже, чем твои ноги после той церкви. Я тебе, полагаю, за тот раз кое-что должен, до сих пор. И пройдет быстро. Будто то, что Азирафель сейчас сделал, было хоть немного сопоставимо с пресловутой историей в церкви! Будто оно в принципе было сопоставимо хоть с чем-нибудь в этом мире! То, что только что сотворил для него его ангел. Это было нечто настолько большое и прекрасное, что дышать становилось больно – и в ответ внутри Кроули тоже возникало что-то такое, теплое и пронзительное, от которого горло сжимало еще сильнее. Да и плевать, все равно словами такого не скажешь… Не выразишь. Он судорожно сглотнул, неровно вздохнул – а потом наклонился и поцеловал ангела прямо в середину правой ладони. И под его губами руки принялись заживать, и это снова было правильно, так, как нужно. Он целовал их обе, везде, до самых кончиков пальцев, самые невозможные и невероятные во всей Вселенной – и такие настоящие, живые и теплые. Самозабвенно, целиком и полностью растворившись в ощущениях рук под своими губами, а потом поднял голову и наткнулся на взгляд Азирафеля, который смотрел на него совершенно завороженно, и его глаза лучились мягким чистым сиянием. И от этого стало окончательно пронзительно, так что Кроули показалось, что если он срочно хоть чем-нибудь не собьет душераздирающую надрывность момента, у него взорвется голова. – Ангел, скажи честно: сеанс чего это был? – спросил он самым неторжественным тоном, на который был способен. – Психоанализа, – вполголоса сказал Азирафель и тихо рассмеялся. А Кроули – следом за ним, потому что невозможно было не ответить. И ему показалось, что все уже окончательно прошло, схлынуло, успокоилось. Поэтому он спросил еще об одном, которое его до сих пор волновало: – Слушай, а на что ты смотрел, когда на меня так самозабвенно таращился? – и это было чудовищной ошибкой, потому что Азирафель без малейшей запинки ответил: – На звезды, – и снова за мгновение вышиб из Кроули дух. – И еще на туманность… она такая красивая! – добавил он и мечтательно улыбнулся. Кроули хотелось выпалить: быть такого не может! А потом еще: никогда. Быть такого не может никогда. Это было там, тогда, раньше. А здесь, теперь, у того, кто он есть, никаких звезд нет. Все сгорело. Он прежний – сгорел, еще до начала времен. И все, что осталось – чернота и адское пламя. Которым, таким вот, сострадать невыносимо тяжко, практически невозможно, но Азирафель как-то умудрился, и… Ангелу неоткуда было знать. Про звезды, и особенно про туманность. Неоткуда, он мог только увидеть. И теперь уже Кроули таращился на него, пытаясь понять, как у самого Азирафеля выходило так смотреть. И не мог представить, не мог вообразить. Уместить в голове. Но знал, что это было правдой. Это знание сидело в нем, как огромный гвоздь. Два огромных гвоздя – один в груди, другой в голове. И деваться никуда не собиралось. – Люди дали ей поразительно дурацкое название, – наконец собравшись с силами, сказал Кроули и усмехнулся. Потому что, случись у них сейчас еще один пронзительный момент, он, наверное, умер бы в корчах, от душевных перегрузок. – А как ее назвал ты? – спросил Азирафель с самым наивнейшим, искреннейшим любопытством на свете. «Да что ж с тобой будешь делать!» – мысленно возмутился Кроули, уже понимая, что не поделаешь тут совершенно ничего. Он был категорически обречен на ангела, на все, что тот к нему чувствует, и на все, что тот в нем видит. И, кажется, ощущал себя от этого практически счастливым. Поэтому он наклонился к Азирафелю и тихо назвал ему на ухо имя. На Том языке, на котором не говорил бесконечно долго. Имя из одних гласных букв.