Всё, что от тебя осталось

— У него на запястье браслет. И мне всегда казалось, что эта тонкая, немного криво выведенная гравировка «I’m fine» на металлической пластинке невероятно гармонирует с его волосами цвета ржи. Мне всегда казалось странным то, что эта пластинка была на слишком толстом и тяжелом для его маленького и аккуратного запястья кожаном браслете. Указательный палец лениво соскользнул с кнопки записи диктофона. Сам диктофон с тяжелым ударом оказался на подоконнике панельного окна темного углового кабинета очередной многоэтажки этого района. Перед мутным взглядом появился ночной Сеул с его монолитными высотками, такими разными, но такими одинаковыми зданиями и снующими туда-сюда людьми, которые не знают ни свой цели, ни предназначения, ни, даже, зачем им этот пакет с хлебом и молоком в руках. Юнги давно начал замечать эти полупустые отчаянные лица, на которых не написано ровным счетом ничего, кроме тяжелого отпечатка обычных рабочих будней. В этих одинаковых глазах, которых, к счастью, невозможно было разглядеть с предпоследнего этажа редакции местной газеты, всегда плескалось что-то между «устал» и «помогите». И, может быть, при большом желании, он бы разглядел где-то в глубине радость от очередной купленной рубашки или подаренного дорогого телефона, но ему не хотелось. Совсем не хотелось ворошить чужую душу, потому что для начала нужно было бы разобраться в своей. Он, отгораживая себя от свежевыжатых мыслей, приправленных какой-то хронической тоской, бросил точно такой же никчемный взгляд на диктофон, мигающий то красным, то желтым. Скоро кончится память, а во внешнем накопителе ее нет давным-давно. Нужно бы почистить его от обрывков собственного голоса, ведь, скорее всего, там валяется список дел на завтрашний день, нужные на выходные посиделки в клубе, покупки и задания от шефа, которые попросту лень запоминать или записывать. Но Юнги не возьмется. По крайней мере не сегодня, потому что он еще не готов. Лучше сжечь карту памяти и купить себе новую, наплевав на работу. Просто он знает, что помимо всего вышеперечисленного там лежит нечто взрывное, выворачивающее его наизнанку, теплое и до невыразимости любимое. Нечто такое, в чем самому себе бывает страшно признаться. Нечто, во что ты готов влезать, только нализавшись литровой бутылкой соджу, и никак иначе. И только по своей трезвости и усталости где-то в районе третьего шейного позвонка, он молча отвел взгляд с диктофона на мигающую лампочку безрамочного плоского экрана компьютера, который ему установили всего лишь три дня назад на замену его привычной тарахтелке девяносто седьмого года выпуска. Юнги, конечно, несомненно благодарен начальству за столь дорогое оборудование, на котором гораздо легче, удобнее и практичнее работать, но теперь в кабинете стало не только темно, но и тихо. Даже слишком. Невозможно находиться в этой тишине, пока ты бездействуешь. И только потому он стал беспокойным в последнее время, начал блуждать взглядом по кабинету, ходить из угла в угол, разговаривать с самим собой. Сегодня выбор пал на выискивание подводных камней в кабинете, который можно вслепую обойти, не споткнувшись. Он даже не хочет включать свет. Все равно никакого толку, лишь вязкое и надуманное внимание сотрудников, которым жизненно необходимо подлизаться. И Юнги не знает, с чем именно ему это желание осмотреться связать — с ленью и патологическим нежеланием двигаться вовсе, или с легкой дымкой перед глазами, от которой в рабочее время ни горячо, ни холодно. Скорее всего, сейчас ему просто хотелось отвлечь свой воспаленный мозг, занятый статьей, которую он не может выдавить из себя уже долгое время. Мин совсем нехотя обвел свое минималистичное убранство: мягкое кресло, полотно Боттичелли, на котором живописно обрисована Карта Ада, и тяжелый слитый стол темно-бордового оттенка. Ему всегда нравилось то, как удобно все расположено. Правда, картину ему притаранил вездесущий сотрудник с маленькими ручками и заливистым смехом, но он был совсем не против:       «У Чимина сегодня рубашка теплого розового оттенка и по-особому сверкающие прядки волос. Юнги кажется, что у него зрительные галлюцинации, потому что невозможно иметь такой блеск, потому что этот паренек похож на фею из сказки.       У него, как всегда, теплые пухлые губы растянуты в крохотную лисью улыбку, от которого под лопатками что-то предательски екало каждый раз. И Юнги клянется, что он готов за эту улыбку буквально на все: спустить все свои деньги и жить в картонной коробке, бросить любимую работу, даже переделывать квартальные и годовые отчеты раз за разом, выбрасывать чистовики в мусор и съедать куски важных бумаг, лишь бы не отдавать шефу на проверку. Лишь бы этот комок света предлагал свою помощь раз за разом, приходил в его кабинет вот так просто раз за разом. И чтобы обязательно рассказывал ему о том, как прошел его вечер или утро. А лучше все сразу. Чтобы он как можно дольше говорил и тихонечко стеснительно смеялся в рукав своей рубашки.       Чтобы он озарял этот кабинет своим появлением. Потому что Юнги удалось выяснить, что тридцать шесть — посчитал от заедающей скуки — панельных окон его углового кабинета ему просто недостаточно. Ему без Чимина в нем даже с чертовой подсветкой темно.       В это утро Чимин пришел к нему не с пустыми руками, не с кружечкой кофе и даже не с кипой бумаг. Он принес нечто в деревянной тяжелой раме, что отнимала у него все силы и занимала у него весь разворот тоненьких рук. На секунду Мину показалось, что мальчишка просто переломится. И от этого стало странно.       Мин помог расположить картину на столе и с тонким непониманием, чтобы не обидеть, уставился на нее. Конечно, Ренессанс, его невозможно не узнать человеку, закончившему Институт Культуры, но почему репродукция Карты Ада сейчас лежит на его столе, а рядом стоит светящийся парень — было совсем непонятно. — Может быть, хотя бы намекнешь? — в привычной манере, которую он создал специально для него, восхищенно спросил Юнги, — Репродукция шикарная. Не отличу от оригинала с первого и даже со второго взгляда. — Да, представляешь. Ее продавал художник в переходе. У него такие невероятные работы, парочка даже с заверенными документами от министерства культуры, которые позволяют ему реставрировать работы, делать репродукции и продавать. Но он считает, что за искусство невозможно просить денег, и отдает эти картины почти за даром.       Юнги с неподдельным интересом уставился на этого утреннего Чимина, вновь замечая переливы желтоватых блесток у него на прядях. Этот феномен увлекал его нисколько не меньше неизвестного таланта, пропадающего в подворотнях Сеула, хоть он и не мог сказать этого в слух. Никогда бы в жизни не сказал. — За даром? Ты точно разыгрываешь меня, Чимин. Такие вещи стоят бешеных денег.       А вместо ответа насупленные брови цвета теплой ржи. Этот парень — натуральный блондин с глубочайшими в этом мире голубыми глазами. И для корейской нации это просто чертовски необычно. Чимин каждый раз смеялся заливисто и объяснял это своими нидерландскими дедушкиными корнями. Ему никто не верил, думали, что он красится или носит дорогущие линзы. Кажется, только Юнги знал правду. Ведь он ощущал эту мягкость волос под пальцами и видел все по-детски чистые эмоции, купающиеся в радужках. Вместо ответа маленькая ручка, ползущая в карман и выуживающая оттуда чек на 37.367 тысяч вон.       И в другом бы случае Пак получил бы по шее за потраченную сумму. Ведь на это можно прожить неделю, если знать, как экономить и в каких магазинах закупаться. Но не сейчас. Потому что сейчас перед миновыми глазами уверенная ручка зажатым чеком, сдвинутые к изящной переносице брови и борющееся детское желание запоясничать в глазах. А у него самого, видимо, слишком явное желание поцеловать. Потому что даже Пак тушуется и краснеет щеками. — Удивил. Но, скажи мне, ты принес эту тяжеленную картину в такой огромной раме сюда, просто чтобы похвастаться тем, что висит у тебя над кроватью? Просто потому что твою кровать я никогда, по крайней мере, в этой жизни не увижу? — заворачивая все в неловкий подкат, который впору делать бунтующим подросткам, а не в его статных двадцать восемь лет, тихо спрашивает Мин, пытаясь узнать, насколько далеко способен уйти этот розоватый юношеский румянец.       Чимин замирает лишь на мгновение, а затем глупо хлопает глазами и теребит ручками свою поясную сумку, в которой всегда лежат документы, телефон, ключи и парочка конфет «на всякий случай». Он похож сейчас на эфемерного ангелочка, попавшего на последний уровень этого адского жерла. И Мин просто оглушительно соврет, если скажет, что не представляет себя Сатаной или хотя бы чертом-подмастерьем. — А ты очень неловкий. Знай об этом, — сообщает ему Чимин, заправляя прядь за ухо и возвращаясь к рассматриванию картины, — Вообще-то, это тебе. Можешь забрать к себе, но предпочтительно, оставить в кабинете. Хочу любоваться ей по утрам. Но не из твоей постели, потому что её я никогда, по крайней мере в этой жизни, не увижу?       Кажется, 1:1, потому что в штанах Мина становится так же жарко, как в его сердце. Он смотрит на него долго: ребенок, которого он просто не может воспринимать как полноценного сотрудника их штата, потому что тот только окончил какой-то колледж, только-только начал работать и набирать опыт. Ему только двадцать один. И он слишком не избит этой сраной жизнью, чтобы Мин воспринимал его серьезно. Но этот ребенок умеет становиться таким же чертом. И Юнги совсем не уверен, что он не на ранг выше него самого. — А ты красивый. Знай об этом, — не сдерживает себя мужчина, за что получает острый взгляд куда-то в скулу и тяжелый, слишком взрослый прищур. Кажется, Чимин ему точно так же врезал со всего разворота, если бы мог себе позволить. Ну или если бы мог хотя бы дотянуться. — Слишком явно, хён-ним, — бросает с осторожностью Пак, и для Юнги это значит, что пора отступать. Он и так перешел все границы этим утром. — Прости. Просто мне не дают покоя твои блестящие в свете моих ламп волосы. Что с ними не так?       И Пак в момент светлеет. Ему становится уютно, потому что разговор вновь перетекает в какое-то дружеское и панибратское русло, которое не должно присутствовать в рамках отношений «начальник — подчиненный», но оно было. У Чимина так со всеми было. Потому что он нравился каждому здесь без исключения. А ему самому нравился только Юнги. — Да ты представляешь. Ёни — моя младшая сестренка — разукрашивала что-то на моей постели вчера, пока я перепроверял статью Тэ о случившемся позавчера на реке. Кстати, я хочу подарить ему учебник, потому что у него слишком загруженные предложения, хотя пишет ну просто невероятно. Я вчера статью о выловленной чаше какого-то там аристократа читал с таким упоением, что даже перечитал.       А Юнги, наверное, не слушает. Он просто смотрит на него. На него всего в целом, не замечая туфель-лодочек, отглаженных брюк со стрелками и рубашки, не замечая даже его браслет с этой смешной надписью «I'm fine». Выхватывая не куски, а целый образ. Теплый, неповторимый, необъятный и такой нереальный. И ему кажется сейчас, что он выпал из временного кармашка вселенной. Потому что это не воспринимается его мозгом. Это выше его сил. — Ну, настолько я устал, что рухнул рядом с малой, даже не посмотрев. А на утро проснулся абсолютно весь в этих желтых блестках, которые я сам и подарил ей на день рождения. Клянусь, они были буквально везде! Я просидел в горячей ванной больше полутора часа, постоянно меняя воду, чтобы хоть немного эти блестки от меня отлипли. Мне кажется, от спины я их так и не оттер.       Чимин лишь немного грустно вздохнул отчего-то. Но потом тут же вернулся в свое привычное состояние легкой инфантильности и постоянного веселья. Он был похож на ребенка, у которого забрали конфетку, но дали любимое печенье. Вроде бы все хорошо, но что-то идет не по плану. — Ты все еще удивительный…       Чимин бросает тяжелый взгляд. Он за секунду становится серьезным, и Юнги явно понимает, что хочет разобраться в причине этого, но пока что не может себе позволить. Он пока что не может себе позволить даже лишний раз взглянуть, чтобы не напугать и не отодвинуть. Потому что Юнги хочет этого меньше всего на свете. Он хочет только быть где-то поблизости. — … потому что невозможно читать статьи Тэхёна больше одного раза.        И Пак смеется так по-настоящему, усаживается за ближайший стул и долго смотрит в глаза. Топит, как несчастного котенка. И, кажется, даже Юнги соврет, если скажет, что ему не нравится.» Он набрал побольше воздуха в грудь. Закричать бы, что есть силы, но он только выдохнул и устало бросил взгляд на семь стульев вокруг стола. Напротив каждого места стакан и небольшой графин. Количество точно рассчитано на управляющих мелкими отделами его направления. Никто из редакторов так не делает, все борются с работой своими собственными силами, но только не Мин. Он делит свои же обязанности между своими же подчиненными. Но никто не жалуется, ведь всегда вся работа выполнена качественно и в срок, а он и его сотрудники не выглядят как люди, страдающие малокровием. Начальство хвалит его за правильное распределение обязанностей, но обязан он даже за это Чимину. И только поэтому, чувствуя, как внутри него неудобно переворачивается всененавидящий звереныш, он вновь вздохнул, вернулся к подоконнику. Перед мутным взглядом только подоконник и расплывающийся диктофон. Он бы поднял глаза, но увидел бы все такой же вечерний Сеул, от которого тошнит в одиночестве. Юнги показалось, что за пару минут его раздумий потемнело на четыре тона, а не на положенных два. Он снова зажал кнопку записи, снова привычно отсчитал три секунды и выдохнул. При прослушивании дико раздражало, но без этого он просто не мог собраться. — Невозможно уловить весь диапазон его звучания. Его голос звонким эхом летит и отскакивает от стен моего кабинета, врезаясь в каждого человека, находящегося здесь. Его мелодичный тон заражает всех приступами веселья и романтики. После его прихода даже самое скучное собрание становится гораздо интереснее. Его невозможно не слушать. Юнги замолчал на неопределенное количество времени, забывая о том, что запись до сих пор идёт. Он поплатится за это, ведь каждая секунда дорога, каждая лишняя единица памяти приближает его к неизбежной чистке. Юнги сцепил зубы покрепче, цепляясь взглядом за светлую макушку где-то на тридцать третьем этаже противоположного здания. Всего четыре этажа вниз, но он готов бездумно пролететь их, врезаться в стекло и заплатить начальнику того офиса моральный и материальный ущерб. Лишь бы оказаться рядом с тем человеком, чьи волосы пшеничного цвета, а рубашка мелко прилипает к телу. Снова не работает кондиционер, как и в здании, где находился Мин. И он не замечал этого до тех пор, пока галстук не стал удушающей верёвкой в области шеи. Он бы хотел сейчас затянуть его чуточку сильнее, но смог лишь вдохнуть неполной грудью. И пускай он понимает, что это по дикости бессмысленно, что там не тот человек, который ему нужен. Что там не тот, кого хотелось бы увидеть вновь в своем кабинете и услышать тот сладкий разливающийся по душам всех-всех присутствующих смех. Но он просто не мог справиться с собой. И так было со всеми прохожими, чьи волосы были сожжены краской под блонд, попадающимися ему по дороге на работу, попутчиками в машине или метро, в выходные дни в торговых центрах, а вечерами в барах или клубах. Он цеплялся, как за последнюю ниточку, пытался завести общение, но даже некоторые поползновения не отзывались в его душе тем теплом. Потому что сожженные краской, они не были такими мягкими. Да и глаза обязательно были карими. Юнги не любил дешевые заменители. Юнги сейчас направлялся в самый дорогой бар этого чертового города.